"Тени Сентфора" - 4 сезон - «Жертва» (авторская версия)

      

«Праздник в чистилище».

             Утро Сочельника началось с оживленной беготни по трейлерам и срочной отправкой всех незанятых приготовлением в ближайший магазин. Времени было полным-полно, но я все равно почему-то нервничала. На всех плитах в трейлерах что-то жарилось, тушилось и ароматно булькало. Оставалось только успевать проверять процесс. Близняшки также носились, периодически сталкиваясь со мной и пытаясь не паниковать.       Акробаты ушли со стоянки рано утром. О причине отлучки не знал никто, что еще больше дразнило моё любопытство. Устраивать застолье решено было в шатре столовой. С помощью Феникса я могла гарантировать внутри комфортную температуру. Чудики в этом мало чем отличались от людей, также испытывая холод, как и любой из нас.       В обед, когда оставалось только сделать торт и передохнуть перед началом праздника, с улицы донеслись хохот и встревоженные вопли артистов. Я высунулась в окно, стараясь выяснить причины шума. Акробаты тащили настоящую ель. От неожиданности я резко выпрямилась, забыв о небольшой высоте окна и больно ударившись затылком об раму. Растирая ушиб, я вышла из трейлера и заметила, как праздничное дерево скрывается в утробе шатра.       — Это все, конечно, интересно, но чем нам её украшать? — поинтересовался Эрик, сидящий на ступеньке своего трейлера.       Я пожала плечами и пошла в шатер вслед за акробатами.       Дерево уже поставили в углу. Помещение наполнил запах хвои. Я невольно втянула носом воздух, снова улавливая ускользающую от усталости атмосферу праздника.       — Как знал, что моё помешательство когда-то пригодится. — Мордогрыз тащил из своего трейлера небольшую коробку, которую почти с благоговейным трепетом водрузил на пока еще пустой стол.       Столетие для фанатично любящего все блестящее, будто сорока, артиста не прошло бесследно. В коробке была куча безобидного яркого мусора, который он с помощью припасенных инструментов умело превращал в симпатичные украшения. Вспомнив одну деталь, я сходила к трейлеру, открыла багажный люк и почти целиком залезла туда, упоённо ковыряясь в коробках. Спустя минут двадцать поисков, полностью извалявшись в пыли, я нашла искомое: старые фонарики, которые прежде использовались для украшения цирка. Проверив лампочки, я снова полезла в трейлер в поисках замены перегоревшим.       — Что ж, хоть так. — Я намотала гирлянду на руку, чтобы не запутать, и вернулась в шатер.       Акробаты под чутким руководством Колина так же упоённо что-то мастерили, сидя за столом. Вид фонариков заметно оживил атмосферу. Ель засияла, и я отступила, чтобы полюбоваться результатом.       Генри вошел в шатер и удивленно покосился на сверкающее дерево:       — Не припомню, чтобы просил раздобыть еще и елку.       Акробаты неуютно поёжились. Колин неуверенно сполз по стулу, силясь слиться с шатром. Мне на мгновение тоже стало не по себе от ледяного тона. Пришлось спешно разрядить атмосферу.       — Это всего лишь дерево. — Я улыбнулась и подошла, взяв его за руку. — Какой вред от него? Просто немного настроения на предстоящий вечер.       Он прикрыл глаза, будто пытаясь успокоить бушующие нервы:       — Если ты этого хочешь… — он поднял мою руку к лицу, запечатлел на пальцах неуловимый поцелуй и вышел из шатра, оставив меня в замешательстве.       Я вопросительно глянула на артистов, те лишь пожали плечами.       Выйдя следом, я догнала Генри уже в зрительном зале, неуверенно обхватив его запястье пальцами:       — Что-то не так?       Он немного сморщился:       — Это… непривычно. Цирк не для такого рода развлечений. Он всегда был обителью порока и уродства душ. А сейчас тут атмосфера праздника… я не представляю, какой сюр нас ждет вечером.       Я поднялась на цыпочки, закидывая руки на его плечи и неуверенно заглядывая в глаза:       — Взгляни на это иначе, пожалуйста. Они не видели доброты. Для них чуждо проявление заботы. Первое время, когда я только старалась влиться в труппу, они, словно дикие животные, огрызались на каждую попытку помочь хоть в чем-то. — Я скользнула пальцами по его щеке, призывая не разрывать зрительный контакт. — Для них было сложнее открываться, чем даже для тебя. Неужели они не заслужили хоть немного тепла?       Директор вымученно вздохнул, обвивая мою талию руками:       — Еще немного — и в моём цирке будет номер с ручными пуделями и сладкая вата.       Я расхохоталась, запуская пальцы в его волосы и притягивая к себе для поцелуя. Почти невинное касание губ, которое неожиданно стало набирать обороты, заставило меня выгнуться и прижаться к нему всем телом.       — Если сейчас кто-нибудь войдет… — я выдохнула ему в губы, с трудом удерживаясь от желания. — И я вся в пыли после поиска фонариков…       Что-то недовольно проворчав в ответ про пыль, он подхватил меня под бёдра и сделал несколько уверенных шагов в непроходную часть кулис. Едва занавес за спиной вернулся в прежнее положение, скрывая нас от постороннего внимания, я почувствовала, как он резко потянул вверх мой свитер. Прохлада декабрьского дня окутала тело. Не позволяя мне опомниться, Генри резко прижал меня спиной к своей груди, нетерпеливо расстегивая пуговицу и молнию моих джинсов, спуская их почти до колен вместе с бельем.       — Что на тебя нашло?.. — я выгнулась, когда он слегка укусил меня за плечо.       — Ты. — Короткий ответ — и его ладонь опустилась к моему низу, заставляя вздрогнуть от удовольствия.       Феникс выпустил искру, заставляя меня ощутить накатывающий из глубины жар. Острота момента и тот факт, что нас могут заметить, добавляли изюминки, и я с трудом сдерживалась, чтобы не застонать. Поняв, что это почти невозможно, я выгнулась, ища его губы, выдыхая стоны в них, обжигая горячим дыханием.       — Ох… — от уверенного скольжения пальцев в моём теле я дернулась, прижимаясь ягодицами к его паху.       Верно истолковав жест, он тронул улыбкой мою шею и спустя несколько томительных секунд борьбы со своей одеждой одним уверенным движением вошел в моё тело. Я дернулась, будто ухватила оголенный провод, и запрокинула голову от наслаждения. Упершись руками в одну из удерживающих купол шатра вертикальных балок, я ощущала почти болезненное движение внутри. Горячая ладонь требовательно скользнула по груди, обхватывая сосок в какой-то лишь ему известной игре, вынуждая меня закусить губу, чтобы не закричать от удовольствия.       Напористые, властные толчки. Я уже успела отвыкнуть от этого. Видимо, сейчас эта страсть была с ноткой раздражения, возвращая Генри в образ необузданного зла в почти неощутимом балансе со светом, который он еще только принимал в себе. Не сдержавшись, я все-таки вскрикнула и почти сразу ощутила, как его ладонь накрыла мои губы, вынуждая извиваться от смеси боли и удовольствия молча.       — Чш-ш-ш… — он мягко тронул мою шею губами. — Не будем смущать остальных твоим темпераментом.       Я прогнулась в пояснице, почти умоляя завершить пытку, потому что сдерживаться было все сложнее. Он плавно ускорился, подводя меня к границе наслаждения, подавляя стоны, не позволяя вывернуться из его рук и упасть на пол от сотрясающих тело сладких разрядов. Несколько равномерных глубоких толчков внутри — и я конвульсивно дернулась, прижимаясь лбом к балке. Мир качнулся, и теплая ладонь отпустила мои губы.       Тяжело дыша, он снова привлёк меня к своей груди, успокаивающе оглаживая ладонями бёдра и покрывая шею поцелуями:       — Если я делаю тебе больно, лучше скажи сразу…       Что-то не внятно промычав, я пыталась успокоить бешено колотящееся в груди сердце. Оргазм медленно отступал, вынуждая каждый мускул подрагивать в сладкой агонии.       — Это какое-то помешательство… — наконец удалось выдавить мне. — Я даже не помню, чтобы у нас хоть раз что-то пошло не по плану.       Он рассмеялся, помогая мне привести себя в порядок. От раздражения не осталось и следа. Наблюдая за этой метаморфозой, я все отчетливее понимала, что от любого его жеста, движения, от любой ласки и нежности, полностью теряю рассудок. И это было взаимно.       — Сара… — он притянул меня в объятия, когда я уже почти вышла из-за занавеса.       — Да? — я послушно остановилась и прижалась к его груди, заглядывая в глаза.       — Спасибо. — Генри тронул мой лоб губами. — Ты делаешь меня лучше.              Приготовления были в разгаре. Стол, почти накрытый к торжеству, блестел отмытой близняшками посудой. Артисты мелькали в шатре, создавая легкий сумбур, выставляя на стол алкоголь и закуски из своих запасов. Странно, что я не задумывалась о том, что каждый из них тоже может захотеть внести свою лепту в праздник. В итоге стол все больше превращался в праздник вкуса.       Я закончила собирать торт. По запаху было вполне нормально. Крем получился тоже вполне съедобным. Сомнения у меня вызывали только коржи. Раскладывая сверху кусочки ананаса для украшения, я подумала уже о том, что пора начинать приводить себя в порядок. Темнота за окном возвещала об окончании Сочельника. Через несколько часов должно было наступить Рождество. Я отнесла пакеты с подарками в шатер, в котором стояла елка, прикрепив к каждому бумажку с именем, чтобы ничего не перепутать.       Выставив торт на холод, я проскользнула в душ и торопливо смыла всю пыль, которую успела собрать за день. Заворачиваясь в полотенце, я протерла запотевшее зеркало душевой кабины. Разглядывая свое отражение, я улавливала едва заметные изменения. Твердость и уверенность во взгляде, растерявшуюся плавность движений. Возможно, эта жизнь перемолола меня грубыми руками и теперь лепит то, что нужно одному человеку, а не всем, под кого мне прежде приходилось подстраиваться. Я заметила, что под глазами пролегла тень. Уговаривая себя, что это всего лишь усталость, что надо просто выспаться и отдохнуть, я все-таки вышла из душа и принялась сушить волосы.       Покопавшись в шкафу, я все же остановила выбор на зеленом платье, в котором была на фуршете в Ньюпорте. Я собрала волосы в высокий хвост, продела в уши подаренные Генри серьги и скользнула в платье. В очередной раз восхищаясь его цветом молодой сочной травы, я провела ладонями по бёдрам и удовлетворенно кивнула своим мыслям. Вполне праздничный образ. Теперь главное не переборщить с макияжем. Выбрав сдержанную палитру, я слегка подкрасилась и обула туфли-лодочки.       Генри вошел в трейлер и невольно замер на пороге:       — Прекрасно выглядишь. Впрочем, как и в любой другой момент.       Я благодарно улыбнулась в ответ и шагнула навстречу:       — Только есть одно «но». — Он бережно поднял меня на руки. — Не будешь же ты в светлой обуви по грязи ходить.       — Мой благородный рыцарь. — Я тронула губами его щеку.       Он вынес меня из трейлера и поставил на ноги только в шатре для выступлений. Внутри уже была оживленная суета. Артисты принарядились кто во что горазд и увлеченно занимали места, переговариваясь и делясь впечатлениями. Когда мы вошли, гул голосов мгновенно стих.       Генри привычным галантным жестом усадил меня и помог подвинуть стул. Устроившись рядом, он окинул собравшихся внимательным и немного напряженным взглядом. Циркачи потупились, словно желая разбежаться по трейлерам.       — Меня настораживает тишина. Я согласился на это застолье, даже смирился с наличием праздничного дерева. Но, если вы сейчас еще и молитвы начнете читать, как это принято за рождественским столом… — он выразительно замолк.       Я не выдержала и расхохоталась.       Напряжение осыпалось мгновенно, циркачи заметно оживились, кое-кто даже смог выдавить улыбку.       — Обойдемся без молитв. — Я мягко сжала его ладонь. — Просто праздник для своих без лишнего подтекста.       Поначалу несмело и совсем неуверенно чудики начали пробовать угощение. Потекла неспешная беседа, раздавалось позвякивание приборов о тарелки. Я наблюдала за ними, примечая, как потихоньку сметается остаточное напряжение. Как Генри немного нервно улыбается, слушая шутки за столом. Атмосфера все больше располагала к празднику. Артисты наполняли бокалы, пробуя новые напитки и блюда на вкус, хваля нас с близняшками на все лады.       — Я бы хотел поднять тост. — Генри неожиданно поднялся, промокнув губы салфеткой, и уверенно перехватил бокал. — История цирка подходит к концу. Решение принято взвешенно и не без посторонней помощи. Каждый из вас попал сюда не просто так, и, уверен, не один раз мечтал о свободе. Я бы хотел поднять этот бокал за каждого из присутствующих, а также за тех, кто ушел, не дождавшись этого дня, растворившись в прошлом.       За столом повисла тишина. Чудики огорошено молчали. Кто-то улыбался, уже чувствуя лицом ветер перемен. У каждого из них появился в глазах огонек предвкушения. Ведь одно дело слышать эти обещания от меня, человека, в общем-то не особо посвященного в их прошлое. И совершенно другое — от директора цирка.       Артисты нерешительно отсалютовали бокалами и пригубили напитки. Разговоры поутихли: каждый переваривал новость, стараясь не выдать напряжения. Решив, что нужно снова всех как-то замотивировать на веселье, я встала из-за стола и подошла к ели, выуживая из-под неё пакеты с сюрпризами и раздавая их циркачам. Раздались первые благодарности, шатер осветился улыбками. Вроде бы мелочи, а все равно всем было приятно.       Взяв бокал, я тоже решила провозгласить тост:       — Мне бы хотелось поднять этот бокал за того, кто обнажает души и сумел обнажить свою. За его мудрость и понимание. Заботу и нередко крутой нрав. За… Человека. — Я чуть запнулась, едва не назвав его по имени.       Циркачи согласно подняли бокалы.       Генри нежно запечатлел на моих пальцах поцелуй.       Застолье продолжалось. Немного поразмыслив, я отправила одного из акробатов за тортом. Время уже перевалило за полночь, наступило Рождество. Можно было переходить к десерту. Выслушав похвалы своему кулинарному мастерству, я невольно покраснела под немного насмешливым взглядом Генри. Застолье продолжалось в непринужденной обстановке. Артисты веселились, рассказывая забавные истории из жизни цирка.       Генри чуть тронул мою ладонь:       — Позволь украсть тебя ненадолго…       Я кивнула и поднялась из-за стола. Он уверенно вел меня за руку через шатры. Вино немного кружило голову, создавая ощущение легкости. Минуя очередной переход, он вывел меня в зрительный зал и провел по лестнице на сцену. Я невольно мазнула взглядом по углу, в котором мы сегодня провели некоторое время, и залилась краской.       Генри вышел на сцену, встал в середине, неуверенно держа мои ладони в своих. Я наблюдала, как он снимает с мизинца своей левой руки изящное двойное кольцо, еще не до конца понимая, что происходит. Когда теплый золотой ободок обхватил мой левый безымянный палец, мне показалось, что я начала сдуваться. Вдохнуть не получалось, наверное, целую вечность.       — Сара… Меня тянуло к тебе, как к запретному плоду, с самого начала, и это вынуждало совершать поступки, о которых я жалею. Жалею, что… — он глубоко втянул воздух сквозь сжатые зубы. — что когда-то обратил маской твою мать, что убил шерифа Никсона. Я сотворил столько зла за свою жизнь, что, кажется, никогда не смогу отмыть руки от крови. И еще больше я жалею, что позволил этому длиться так долго. Я не ищу оправданий. Их не может быть. Я вынудил тебя бросить всё. Выменять твою свободу на жизни близких. Думал, что смогу сделать из тебя свое отражение, прекрасное, в отличие от оригинала, но такое же темное. Я не учел только то, что все может случиться наоборот. Я сам становлюсь твоим отражением. И больше всего боюсь увидеть на твоем лице разочарование моими поступками. Я отказываюсь от множества прежних привычек, уповая на то, что ты не опустишь рук, не оставишь все, чего мы достигли к данному моменту и еще сможем достичь. И я прекрасно понимаю, что все твои решения зависят от моих стремлений. Поверь, я стараюсь делать шаги тебе навстречу ничуть не меньше, чем это делаешь ты…       Он смотрел на кольцо, которое только что одел мне на палец, словно загипнотизированный.       — После пожара я растерял себя. Растерял понимание добра в себе, как такового. Не только внешне, но и внутренне. Я упорно отрицал вариант того, что моё уродство может быть кому-то дорого. С каждой встречей, еще в Сентфоре, когда мы только познакомились, я думал о том, что ты слишком выделяешься из всех. Твое сердце всегда распахивалось навстречу даже самому отчаянному злу, пытаясь разглядеть в нем хоть что-то светлое. Я видел твои поджатые в гневе губы во время выступлений чудиков и мечтал пить с них воздух. Видел, как ты злилась, когда страдали твои друзья, и думал, что такое зло имеет свой оттенок вкуса, который я хочу распробовать. А потом, в больнице, пришло осознание, что даже надломленная, уставшая, ты все равно сильнее. Я даже не знаю, кто из нас в ту ночь получил больше ощущений. Потому что впервые подумал о том, что все же могу хотя бы надеяться на любовь. С первого дня, как ты пробудилась с цирком, во мне начали ломаться столетиями возводимые стены. Я пытался сопротивляться, не верить, ждал, что вот-вот, после очередного происшествия, ты хотя бы попытаешься сбежать, и я смогу снова погрузиться в ненависть, которой жил все эти годы. Но ты оставалась рядом, упорно показывая и доказывая, что видишь в уродстве что-то хорошее, даже там, где никто бы этого не увидел. — Он погладил мою ладонь с грустной улыбкой. — Я не в праве что-то у тебя просить. Не заслуживаю. И понимаю, что мне предстоит еще очень долгий и тернистый путь обратно от монстра к человеку, который я не смогу пройти без тебя... Мне просто будет это не нужно. Я прошу остаться со мной, когда все закончится. Сколько бы времени у нас не оставалось: минута, час, день, год… Это не имеет значения. Я просто хочу, чтобы ты была рядом.       Я шумно сглотнула, глядя на кольцо, и ждала продолжение его монолога, но наступила тишина. Неуверенно подняв глаза, я поймала его настороженный взгляд. И впервые в нем не было ни твердости, ни уверенности. Только ожидание.       — Это… — я почувствовала, что охрипла и прочистила горло, снова переведя взгляд на кольцо. — Это помолвка?..       — Если ты этого хочешь. Если нет — просто оставь его, себе. Как подарок. — Он с нежностью погладил золотой ободок, все еще удерживая мою руку.       У меня в голове, будто кадры фильма, проносилось все, что случилось с того дня, как я впервые оказалась в цирке в Сентфоре. На представлении чудиков с мамой и Кэнди. Человек в маске умело играл с моими нервами, психикой и чувствами, отлично зная, куда нужно ударить, чтобы смять, сломить и получить желаемое. Он веками оттачивал это мастерство и не скрывал этого. Он признавал себя злом в первой инстанции, разрушительным и убийственным по своей силе, способным уничтожить врага одним щелчком пальцев. При нем во мне просыпались ощущения страха и полной беспомощности. Я помнила то, что произошло в больнице, когда поддалась соблазну и получила удовольствие, которое прежде не испытывала, и последовавший за ним жгучий стыд, за которым упорно прятала желание, чтобы та ночь повторилась. Помнила, как он умело подводил меня к грани наслаждения, давая испробовать на вкус страсть и похоть, вынуждая просить и умолять. Как он чередовал боль и наслаждение, погружая меня в спектр чистого удовольствия с головой, а потом снова укутывал в страх. Я вспомнила, как бежала из того ада, укрываясь в Балтиморе в надежде, что все закончится, что я забуду все. Но… все равно вспоминала свои ночные кошмары, еще очень долго преследовавшие меня после этого побега. Кошмары, наполненные его губами, его движениями, его телом, таким желанным, несмотря на страх.       Вспомнила последнюю стычку с цирком в лесу. Тщетные попытки сдержать оборону, чтобы остаться собой. Черное пламя костра, показавшее, что моя изнанка действительно беспросветно темна. Что-то переломилось во мне тогда. Я смотрела на людей, отчаянно старающихся спасти друг друга, и чувствовала, что это никогда не закончится. Смотрела на Аарона, которого, как мне казалось, любила все эти годы, гоня из памяти другие чувства, которые все еще довлели надо мной, вынуждая судорожно впиваться ночами в смятую подушку. Я убеждала себя в привязанности, которая для него была лишь романтическим увлечением юности. Моей юности, не его. И даже тот восхитительный час, который нам подарила ванная в доме Морингов, не в силах был изменить что-либо.       А потом… потом передо мной стоит другой мужчина. В маске, с бархатным тембром голоса, который поначалу так зацепил Кэнди. Тот, кого я ненавидела, боялась и желала больше всего в жизни. Тот, чьи руки до сих пор помнило моё тело, чей вкрадчивый шепот все еще терзал меня ночами: «Скажи, разве я делаю тебе больно, ответь?..» Неожиданное предложение Человека в маске — последний шанс освободить Сентфор от проклятия хотя бы на время, уйти с цирком, стать послушной игрушкой, которой я себя чувствовала в его присутствии всякий раз. И тревожное осознание того, что, если я сделаю этот шаг, дороги назад не будет. Я приняла предложение, чувствуя себя ягненком на закланье, сжигая мосты, проходя рубикон.       Который оказался плодом моего воображения.       Я видела цирк как чистое зло. Порождение больного воображения повелителя масок. Даже не подозревая, что актеры сами уничтожали себя прежде, чем оказывались в цирке. Я видела Человека в маске злодеем, не заслуживающим снисхождения и понимания. Не пыталась выглянуть за рамки восприятия, продиктованные страхами и постоянным желанием прятаться и бежать от проблем. Я не видела, что не существует добра и зла в чистом виде до тех пор, пока не переступила порог трейлера, который стал моим домом. Пока Человек не получил имя, которое я теперь шептала во сне и наяву от страха за него или наслаждения с ним — это не имело значения. Пока цирк не показал своё изуродованное усталое нутро, в котором были обычные люди, жалеющие о своих ошибках и невыносимо желающие покоя. Я действительно нашла в уродстве и темноте много красоты и света, которые раз за разом указывали на ошибочность поспешных суждений и на то, что я все же сделала правильный выбор.       Я обрела не меньше, чем потеряла. А может быть, даже больше. Заглянув под все маски, включая свою, я нашла в себе силы отбросить все страхи, кроме одного. Который и подтолкнул меня к цирку. Страх потерять тех, кого люблю. Теперь не было розовых очков. Я осознала себя, испытала любовь, которая может исцелить, если не все, то очень и очень многое. Приняла свою сущность, не проявив при этом слабости и сохранив волю и силы двигаться дальше. Достигать с цирком и его хозяином каждой поставленной цели.       Мне вспомнилось признание Аннет, которое расставило все по местам. Ведь она действительно видела только прекрасное и не была готова к переменам. Я же с порога окунулась в кошмар с головой, приняв его и разглядев под сетью шрамов, которые покрывали лицо и тело того, кого полюбила, всю боль и разочарование. И я смогла дать ему то, что он так отчаянно искал, действительно делая его своим отражением, показывая своим примером каждый шаг. С первой и каждой последующей ночи в трейлере под моими пальцами расходилась его броня, проникая все глубже, туда, где в конечном итоге я нашла болезненное желание быть любимым. И я его исполнила.       В первый день.       Когда цирк появился в Сентфоре.       Осознано или нет, но уже тогда я пожертвовала всем, чтобы когда-нибудь оказаться здесь, в шатре цирка, в рождественскую ночь. Уже зная, куда и к кому я стремлюсь. С кольцом на пальце, которое надел тот, за кого я была готова отдать свою жизнь без раздумий.       Воздух почти искрился от напряжения. Я подняла глаза, понимая, что молчание длится уже очень долго. Во взгляде Генри была готовность к любому исходу, и внутри меня привычно дрогнула нежность. Я понимала, что от решения, которое я сейчас приму, ничего не зависит. Ничего не изменится. По меньшей мере до тех пор, пока проклятие «святой четвёртки» не канет в прошлое вместе с картиной, которая валяется где-то в трейлере. Имея за плечами свободу, все это было бы куда уместнее, чем сейчас. Но… я встревоженно смотрела на кольцо, понимая, что счастлива. Действительно счастлива, несмотря на весь пройденный и предстоящий ад.       — А чего хочешь ты, Генри? — я провела пальцами по его лицу.       — Быть с тобой, если этого хочешь ты. — Он поднял мою левую руку и бережно коснулся губами пальцев. — Делить твои стремления и цели. Двигаться по одному пути рука об руку, куда бы он не привел нас позже. Видеть бесконечную нежность в твоих глазах и преклоняться ей, благодарить тебя за каждую минуту, что ты даришь мне.       Я прикрыла глаза. Сердце гулко колотилось о ребра. Кажется, его стук был слышен даже в зале. Вздохнув, я твердо взглянула в его глаза, исполненные ожидания, и улыбнулась:       — Тогда пусть это будет помолвка…       Я встала на цыпочки и нежно накрыла его губы своими, чувствуя, как упала последняя стена, за которой он прятался от меня и себя самого. Оторвавшись от его губ, я все-таки настороженно посмотрела в любимые глаза:       — Сразу предупреждаю, если ты сейчас скажешь, что мы через неделю поженимся в Лас-Вегасе, я с визгом убегу из шатра в неизвестном направлении.       От его смеха внутри стало невероятно тепло. Как же удивительно меняла мою жизнь любовь, к которой я была когда-то не готова. И плевать, что началась она не с нежности и романтики. Не с прогулок под луной, а с поглощающей разрушительной страсти, желания обладать кем-то любой ценой. Я позволила себе утонуть в нем, не ища возможности выбраться.       — Сара? — он тронул пальцами мой подбородок.       Я заинтересованно подняла глаза.       — Я понимаю, что все происходит слишком быстро. Должно быть, такая скорость тебя пугает. Но… я больше не хочу терять ни одной минуты. Если мне довелось встретить тебя, довелось чем-то тебя… обаять, хотя мне до сих пор с трудом в это верится, то я предпочту знать, что ты только моя.       Удивленно вскинув брови, я прыснула:       — У тебя нет конкурентов. А если бы и были… — я тронула губами трепещущий пульс на его шее, — я уже никогда не смогу смотреть на других, думать о них. В тебе мне удалось найти своё темное начало.       Он бережно обнял меня за талию, кутая в плащ и целуя волосы. Не знаю, сколько времени это длилось. Вечность или несколько минут. Полог шатра дрогнул, чудики покидали праздничный ужин, проходя через зрительный зал, и увидели нас.       — Оу… — Колин невольно отступил назад, запихивая входящих в зал артистов обратно. — Назад. Пошли обойдем. Тут… хм…       Я уткнулась Генри в грудь носом, чувствуя, как его плечи тоже подрагивают от едва сдерживаемого от смеха. Когда в зале наступила тишина и занавес перестал раскачиваться, я утерла слёзы, выступившие на глазах, и подняла лицо, разглядывая довольную улыбку своего мужчины.       — Люблю, когда ты такой. — Я тронула губами его подбородок.       В трейлере было тихо. Мерный стук часов и немые стрелки на циферблате, указывающие на три часа после полуночи. А еще глубокое дыхание обнимающего меня мужчины. Генри спал, позволяя мне вдоволь насладиться его безмятежным выражением лица.       В узкую щель между шторами пробивался лунный луч, освещающий мою ладонь, прижатую к мерно вздымающейся во сне груди, и маленькой искрой выделяющееся на ней кольцо. Я снова и снова прокручивала в голове все, что сегодня произошло, и размышляла о том, насколько мы оба стремимся быть обычными. Отбросить все, что происходит. Что, если проклятие снять не удастся? Сможем ли мы, смирившись с этим, прожить обычную жизнь?       Я ощущала под щекой твердые шрамы оплавленной кожи, которые давно перестали быть чем-то пугающим. Мои губы нередко скользили по его лицу, впитывая каждую шероховатость, каждую выпуклость и неровность изуродованного огнем лица, не питая надежд на чудо. Мне было лишь страшно думать о том, какую боль он тогда испытал. Как мучительно все это заживало. Каким было для него кошмаром потерять своё идеальное, расписанное по нотам прошлое. Лишиться всего.       А еще мне было страшно от ответственности. Не появись я в Сентфоре, не присоединись к цирку… Я принесла не меньше разрушений. Локальных по своему масштабу, уничтожающих злодея. Одного злодея в одном отдельно взятом человеке. А от него, будто от паука, истончаются теперь нити власти, выпуская из паутины тех, кто оказался в цирке, пусть даже по своей воле. Мне было нестерпимо страшно от того, что может не хватить сил или смелости действовать так же решительно, как действует он ради меня. Смогу ли я дать ему то, что он так самозабвенно дает мне?       Пальцы Генри дрогнули, чуть погладив моё плечо во сне, вызывая ощущение нереальности происходящего.