Всё в жизни бывает

— Что... — это слово сорвалось с моих губ само по себе, обожжённое шоком. Я смотрела на него, пытаясь сквозь нарастающую панику пробиться к смыслу его чудовищного предложения. Мозг отказывался воспринимать. — Как это? — голос дрогнул, выдав всю мою внутреннюю дрожь. Он не шелохнулся, лишь его замасленный приклад автомата слегка качнулся. — Легко и просто. Ты называешь имена. Они уходят. Но предупреждаю сразу, — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — уйти могут только пятеро. В голове что-то щёлкнуло. Вселенная съехала с оси. Я бы никогда не подумала, что из обычной школьницы, волнующейся о контрольных по алгебре и сплетнях с подругами, в одно мгновение превращусь в человека, который распоряжается жизнями людей. Этот человек был безэмоционален и чёрен, как смоль. Даже сквозь балаклаву в его голосе чувствовалась ухмылка, холодная и ядовитая. Как вообще можно ставить перед таким выбором? Это было за гранью добра и зла, за гранью любого школьного урока о морали. — Но… — я попыталась найти возражение, протест, но слова застревали в горле комом. Он тут же нанёс удар, видя мою слабость насквозь: — Или ты хочешь, чтобы выбрал я? — Его голос стал тише и оттого ещё опаснее. Он давил на меня, зная правду — зная, что я предпочту сама решить судьбу тех, кто мне дорог, чем отдать этот страшный жребий в его руки. И он был прав. Внутри всё оборвалось. Мир сузился до этого кабинета, до этих тридцати пар глаз, впившихся в меня. В них был и страх, и надежда, и мольба, и ужас. — Хорошо, — прошептала я, и этот шёпот прозвучал как приговор. — Но уйдут шестеро. А я останусь тут. Он медленно склонил голову набок, и сквозь прорезь для глаз мне показалось, что он ухмыльнулся. — Ооо, самопожертвование, — протянул он с притворным восхищением, и опять эта скрытая ухмылка, от которой кровь стыла в жилах. — Выбирай. Я закрыла глаза на секунду, пытаясь отсечь всё: дрожащие губы Флоры, широко раскрытые глаза Брендона, беззвучную мольбу в взгляде Музы, всё ещё сидящей в ступоре. Я увидела только их лица. Тех, с кем смеялась до слёз, с кем делилась секретами, с кем строила планы на будущее, которое теперь могло и не наступить. — Стелла, Муза, Текна, Флора, Лейла, Рокси, — выдохнула я, перечисляя имена, каждое из которых было как нож в сердце. С каждым именем в классе вздыхали — кто с облегчением, кто с горькой обидой. Одна за другой, девочки, не веря своему счастью, поднимались и, не глядя по сторонам, почти бегом выскальзывали из кабинета в коридор, где их тут же взял под контроль другой боевик. Все, кроме Рокси. Она стояла на месте, упёршись взглядом в пол, её кулаки были сжаты. — Почему ты не ушла? — спросила я, и в голосе моём слышалось отчаяние. Она подняла на меня глаза — тёмные, полные решимости и страха одновременно. — Я тебя не брошу. — Всего четыре слова. Но в них был весь наш совместный опыт — ссоры, мирилки, ночные разговоры по телефону, клятвы быть подругами до гроба. Теперь это детское обещание обрело смертельно взрослый смысл. Теперь было ясно, кто мне друг. Комок подкатил к горлу. — Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают. Но сейчас было не время для слёз. — Тогда... Амарил. — Девочка с другого ряда, которую я почти не знала, метнулась к выходу, как ошпаренная. За ними следом, как тень, вышел один из мужчин, чтобы увести их из школы. Дверь прикрылась, оставив нас в ещё более гнетущей тишине. Шесть спасённых. А сколько осталось? Отчаяние придало мне странной смелости. Адреналин заглушал страх. — Зачем вы это делаете? — спросила я, глядя прямо на главаря. — Нет, ну а что? Всё равно умру, так хоть узнаю причину напоследок. Он флегматично переложил автомат с одной руки на другую. — А это тебе уже знать не обязательно, — отрезал он. Было ясно — ему запрещено отвечать на провокационные вопросы. — Сиди и молчи. Но любопытство смешалось с яростью. — Зачем ты отпустил шестерых? — этот вопрос никак не укладывался в голове. Это не вязалось с образом хладнокровных убийц. В этой жестокости была какая-то своя, извращённая логика, которую я не могла понять. — Захотел повеселиться, — бросил он, и снова этот леденящий душу сарказм. Тут не выдержала Рокси, её голос прозвучал резко и громко, прорезая тишину: — Это по-твоему весело? — в её тоне слышалось неподдельное отвращение. — Вламываться в государственное учреждение и угрожать расправой? Главарь повернулся к ней, и мне показалось, он улыбнулся под маской. — Ооо, нет, дорогая, — произнёс он с притворной учтивостью. — Это я ещё никому не угрожал. Неужели он смеётся над нами? Над нашим страхом? — Самое веселое будет впереди. И только сейчас, после его слов, до меня наконец дошла вся глубина нашего положения. Я окинула взглядом класс. Я увидела, как дрожат плечи у Алисы, сидящего у окна. Как по щеке Миры медленно скатывается слеза, оставляя мокрый след на пыльной парте. Как Гелия, сжавшись в комок, нервно мнёт в руках клочок бумаги — вероятно, остаток от шпаргалки, которая ещё час назад казалась такой важной. Они не просто боялись. Они были сломлены. Они видели, как ушла надежда, и осознали, что остались в ловушке. Только сейчас я поняла, как это всё неправильно… Как чудовищно и несправедливо, что мы, дети, должны принимать такие решения и испытывать такой страх. Мир перевернулся, и от этого осознания стало ещё холоднее и страшнее.