Can you take all my love?

I am suffocating and I am alone in a deep tunnel That swallows the light In my road ahead That is unseen and pitch black I don't see anything I don't feel anything either

Вечерний нагретый воздух пахнет чем-то сладким. Вдалеке слышится шум машин. День уступает место ночи ярко-красной полосой заката за темными силуэтами многоэтажек. Джисон плетется чуть позади Тэёна, рассматривая серый асфальт. Он думал, что на улице будет легче дышать, но ошибся. Мысли, которые он успешно отгонял последние несколько дней, прокрались в черепную коробку и плотно там засели: что ему делать дальше?, сможет ли жизнь вернуться в прежнее русло? и – самая болезненная – что будет, если Тэён узнает? Этот страх перед туманным будущим засел где-то в грудной клетке, не дает спасительному воздуху спокойно проходить в легкие, сдавливает сердце. Джисон хватается за чужой рукав. Тэён останавливается, но повернуться ему не дают – Джисон прижимается холодным лбом к его шее. – Стой, – выдавливает из себя младший, и это, кажется, все, на что он сейчас способен. Тэён молчит, не двигается. А потом внезапно разворачивается, и не ожидавший такого Джисон падает в его объятия. "Если кто-то сейчас пройдет мимо, будет неловко", – ловит себя на мысли младший. Но улица пуста, и даже время будто остановилось, делая передышку, прежде чем вновь заставить Джисона сходить с ума. Он утыкается носом в кожанку Тэёна, пахнущую мятным одеколоном и табаком – это странно, старший не курит, но выяснять сейчас такой, по сравнению с рушащимся будущим Джисона, пустяк нет сил. Сейчас Пак как никогда осознает свою жалкость. Что он может противопоставить этому миру, где он оказался не нужен даже собственным родителям? Он беспомощнее рыбы, выкинутой на сушу; тех самых канареек в руках двухлетнего Джисони; корабля, идущего ко дну; самолета, терпящего крушение. В какой момент его жизнь пошла наперекосяк? Когда он сделал ошибку? Тэён мягко отстраняет его от себя, стирая большими пальцами мокрые дорожки со щек. Надо же, а он даже и не заметил, когда успел заплакать. Черт, он же обещал себе больше не лить слезы по пустякам. Или раскрошенная в пыль жизнь, а вместе с ней и сердце, не такой уж и пустяк? Его тянут куда-то в сторону, и Джисон послушно идет за старшим, промакивая глаза рукавом толстовки. – Рассказывай, – говорит Тэён строго, если бы не нежный взгляд. Они сидят на качелях на детской площадке, той самой, на которой Джисон проводил часы, наблюдая за окнами Ли. Чэнлэ называл это сталкерством и, наверное, был отчасти прав. Символично, что именно здесь решится, будет ли перерезана последняя нить, держащая Джисона на ногах. Стоит ее перерезать – и он упадет марионеткой, не имея возможности встать, улыбаться, дышать, жить. Джисон рассказывает. Рассказывает скомкано, задыхаясь, дрожа не столько от пронизывающего ветра, сколько от скопившихся внутри чувств. Они, плотно запертые внутри, вырываются теперь, и сердце хочет последовать за ними. По мыслям будто комбайн прошелся – Пак с трудом связывает слова друг с другом, чтобы все как на духу выложить, лишь бы не жгло так сильно там, за ребрами, а глаза не щипало от готовых пролиться слез. Заканчивает Джисон быстро, еще даже стемнеть не успевать. Да и было бы, что рассказывать, особо... Тэён молчит, заставляя Джисона съедать свои губы. Еще чуть-чуть и он не выдержит, опять заплачет, потому что сердце не хочет успокаиваться, оно бьется уже почти в глотке, и Джисон задыхается от противоречивости – сердце трепыхается как воробей, пытающийся выбраться из клетки, а в голове безразмерный океан непонятно откуда взявшегося спокойствия. Пак невольно сравнивает себя с приговоренным к смертной казни, который уже обречен, только надо дослушать приговор, а судья мешкает непонятно почему. А потом хватает за руку и тянет домой. Присяжные в виде воркующих голубей остаются за тяжелой металлической дверью.