Цветущая слива и яблоня

Дазай был плохим человеком. И, в общем-то, никогда этого не скрывал. Наверное, поэтому всегда терял все, если начинал любить. Чуя был для него настоящей волной цунами, накрывающей неизбежно и оставляющей травмы по всему телу. Дерзкий, свободный, такой… Решительный, что Осаму невольно хотелось порой стать тенью для него и молча следовать, изредка направляя. Он привязался к нему так быстро, что самому становилось страшно. Много, очень много раз, стоя на крыше самого высокого здания Йокогамы, он вглядывался в синее небо и вспоминал такие же глаза, смотрящие с укором. Накахара спасал его от смерти, даже находясь далеко. И он действительно его любил. По-своему, но любил. Но затем все пошло наперекосяк. В ту лунную ночь, когда он встретил совсем юных мальчиков. Об Акутагаве он знал давно и шел как раз таки именно за ним. Наличие другого паренька немного сбило с толку мафиози, и он даже растерялся на пару мгновений, рассматривая это чудо. Светловолосый, заплаканный, вцепившийся в друга так, что отдирать надо было бы клещами. Дазай взглянул в тот момент в аметриновые глаза и задохнулся от затопившего восторга. Нигде в целом мире он не видел ни у кого таких глаз. Переливы фиолетового и золотого. Как драгоценный камень. И он оставил мальчишку себе. Поначалу тот был похож на запуганного зверька. Жался к углу комнаты, постоянно просил привести Рюноске. Не ел, не спал, чутко следил за каждым шагом Дазая. А тот терпел и ждал. Терпение ему было не свойственно, но… Но из-за этого мальчика все шло не так! Акутагава приходил и держал мальчишку в долгих объятиях, в которых тот находил успокоение. Осаму скрипел зубами, глядя на них, а потом избивал на тренировках Рю до потери сознания. Тот никак не реагировал на это, раз за разом задавая вопрос: «Что будет с Ацуши?» И Дазай всегда молчал. Потому что сам не решил. Спустя неделю мальчишка оттаял. Стал свободнее передвигаться, не шарахался в сторону при появлении Дазая и любопытно осматривался. — Тут так… Пусто. — как-то раз задумчиво протянул он. И Осаму стало впервые в жизни стыдно, потому что это была правда. Голые стены, футон, небольшой шкаф — все его богатство. И что-то в душе мафиози треснуло. Он ушел в магазин, а вернулся с огромным плюшевым медведем. Тот был даже больше Ацуши, так что мальчик с трудом смог его обхватить. Но его глаза… Эти прекрасные глаза блестели от радости и слез. Еле слышно он прошептал, что никто ему ничего и никогда не дарил. А потом он обнял Дазая. И мир шатена сломался окончательно. С этого момента парень заметил, что мир стал… Как-то светлее, чем раньше. Будни уже не казались серыми, убийства скучными, а люди предсказуемыми. Одно присутствие мальчишки все перевернуло в нем, и мир заиграл красками, которых Дазай раньше не видел. Они стали ближе. Ацуши спал с ним, ел рядом, даже изредка готовил, рассказывал придуманные им самим истории, потому что истории из жизни были у обоих не радужные. И улыбался. Улыбался так ярко, что затмевал все звезды на небе. Он крепко обвил сердце Дазая лозами, об которые тот бы с радостью расцарапал себе вены, потому что Ацуши не мог причинить ему боли. Постепенно он начинал чувствовать, какого это — жить. Постепенно начинал разматывать бинты на запястьях. А потом все исчезло. Когда Дазай увидел полуразрушенное здание, то сразу все понял. И мир резко стал черным, сердце остановилось и сжалось в тисках паники. Лозы, что обвили сердце, разорвали его на части. Осаму с трудом удержал свое сознание от полного безумия, чтобы осведомиться о случившемся. Но мир померк окончательно, когда ему сказали, что в здании были найдены останки человеческих костей. Детских. В припадке он пошел к Чуе. Предательство того, кого он любил, кто любил в ответ, кому он доверял больше, чем кому-либо на земле, опустошило все, что в нем оставалось. Поразительно, как первая любовь влияет на нас. Когда Дазай заглянул в синие, подобно озерам, глаза, к нему начал возвращаться рассудок. Ну, а старый добрый пинок привел его в себя окончательно. Конечно, Чуя этого бы никогда не сделал. Он не убивает невинных. Тем более не убивает детей. Это же его Чуя. Его Чуя, сжимавший его в объятиях в тот день, когда он выплакивал все, что в нем было. Со временем Осаму смог мыслить трезво. Если это был не Чуя, то кто? Он был уверен в себе, кроме напарника и босса никто не знал о его месте жительства. Неужели Мори? Но зачем ему это? Своего учителя Осаму тоже знал хорошо, тот бы не стал такое совершать без веской причины. Да и не мог он знать. Его выследили? Кто на такое способен? Акутагава же на смерть товарища отреагировал… Спокойно. По крайней мере так казалось на первый взгляд. Но Осаму умел читать людей. И он видел в черных глазах нескончаемый поток вины и самоистязания. Подозрения настигли неожиданно. Но Дазай понимал, что это бред. Рю любил Накаджиму больше всех, даже больше самого Осаму. Стал бы тот его убивать? Конечно нет. Попытаться спасти от мафии? А вот это вполне возможно. Надежда воскресла неожиданно. Снять ДНК с того, что осталось от тела было невозможно. Да и не было у эспера образцов. Это было единственной причиной, по которой он не плакал над трупом. Оставался один вариант. — Либо ты говоришь мне правду о случившемся с Накаджимой, либо мы с тобой проведем эксперимент: «как долго ты будешь умирать». Рюноске смотрел на него спокойно. Ни одна мышца не дрогнула на его лице. Мафиози чуть не заскрипел зубами. Естественно, сам же выдрессировал эту псину. Но раз сам вырастил, значит и сломать сможет сам. — Он на том свете, Дазай-сан. Старший медленно подошел к нему, заглядывая прямо в душу. — Ты знаешь хоть одного человека, который бы выдержал мой допрос? Тот спокойно смотрел в ответ и… Усмехался? — Знаю. Себя. Самоуверенность этого мальчишки резко взбесила Дазая. Он уже хотел было действительно продемонстрировать на что способен, но звонок от босса его отвлек. Пришлось уйти скрипя зубами. Но Осаму знал, что обязательно вернется. Лучше бы он этого не делал. — Одасаку, это невыносимо. — тихо рассказывал он, сидя за барной стойкой. — Я чувствую, что он жив. И чувствую, что не смогу его найти. Некоторое время стояла тишина. А потом друг спросил: — Так может и не надо? Дазай чуть стакан с виски не уронил. — Что ты имеешь в виду? — Ты же сам говорил, что теряешь все, что тебе дорого. Ну так может и не будешь гнаться за ним? Дазай молчал. На Оду он злиться не мог, просто был не в состоянии. Но его фраза звенела в ушах. Он медленно вышел из бара и увидел перед собой темную фигуру. Несмотря на опьянение, он узнал в нем своего ученика. — Дазай-сан… В нем что-то перемкнуло. Едва он услышал это осточертевшее обращение, его затопила ярость. Он схватил мальчишку за руку и повел в подвал бара. Там был особый черный вход, которым редко кто пользовался, кроме самого владельца. Что было дальше Осаму предпочитал не вспоминать. Мальчишка не плакал, не кричал, только смотрел не отрываясь на своего насильника и что-то шептал. Дазай чувствовал себя настоящим уродом, но не мог остановиться. Ему было нужно, необходимо обвинить хоть кого-нибудь в своих бедах, кроме самого себя. Кажется, в итоге он просто швырнул использованного мальчишку в стену и велел убираться. Кажется, он вернулся в бар, где уже никого не было и выпил еще виски. Кажется. Потом он четко помнил огненные рыжие волосы, колыхающиеся от гравитации и злые голубые глаза. И тогда до него дошла простая истина. Его ученик будет счастлив. Будет любить его, Дазая, бывшую любовь и будет любим. Чуя не из предателей, он никогда не отвернется от парня. Как и Рю не сможет полюбить кого-то еще. А он… А Осаму так и останется гоняться за призраком и надеждой, сжигающей его каждый день. Очнулся он уже в больнице. Теперь его тело болело так же, как и душа. Чуя умел бить на поражение. Спасибо, что не сделал инвалидом. А потом Сакуноске умер на его руках. А Осаму принял сразу два важных решения в жизни. Уйти из мафии. Не искать Ацуши. Ода был прав. Он теряет все, чем дорожит. Чаще всего по собственной глупости. Если Ацуши в безопасности, если счастлив, то и пусть будет так. *** На Дазая всегда накатывали эти воспоминания пред суицидом. Перед каждой попыткой он вспоминал все, что было в его жизни. Вспоминал, будто надеялся, что это изменит его решение. Ведь никогда не знаешь, какая попытка окажется удачной. Осаму так хотел смерти… И так боялся ее одновременно, что давал себе время на раздумье. Чтобы быть честным хотя бы с собой. Выдох. Отпустить перила. С легкой улыбкой упасть в воду, что сомкнется над головой. Попасть в спасительную темноту предсмертного состояния. И надеяться на скорый конец. *** Но нет, черт возьми! Едва противная боль разъела легкие, он понял, что снова дышит. Кто-то вновь делает ему искусственное дыхание. Боже, ну что за добрые люди-то пошли на этом свете? Это невыносимо. Он вдохнул сам, слабо отстраняя своего спасителя. — Какого черта? — хрипло спросил он, звуча скорее грустно, чем возмущенно. — Ты прервал мою попытку самоубийства! — А вот это я должен спросить, Дазай-сан, — ответили ему. — какого черта? Мафиози решил, что все-таки умер. Голос утратил свои детские нотки, стал взрослым, но сохранил свою мягкость. О, детектив узнал бы его среди сотен других. Шатен неверяще повернул голову. Над ним стоял на коленях серебристоволосый юноша с аметриновыми глазами и улыбкой. Нежной улыбкой, с которой он раньше встречал его дома. — Ацуши… — Дазай привстал, боясь даже моргать. Вдруг это его галлюцинации от долгой нехватки кислорода? — Это правда ты? Пальцы конвульсивно дернулись, стремясь к нежной коже выросшего мальчика. Но Накаджима опередил его. Сам взял перебинтованную ладонь в свою и сжал, улыбаясь так же. — Давно не виделись, Осаму. — его глаза сияли в свете уходящего солнца. — Я скучал по тебе. Неясный порыв охватил тело бывшего мафиози, и он резко сжал мальчишку в объятиях, впервые в своей жизни плача. Плача от вернувшегося в его жизнь света. **** — Все это время я жил в том приюте. — рассказывал позже Ацуши, когда они сидели в квартире Осаму. — Конечно, проживание там не самое лучшее… Но я знал, что вам и Рю-чану куда хуже. Потому и терпел. Теперь я куда лучше контролирую тигра. Про свою способность Ацуши уже рассказал. Дазай не выразил по поводу этого никаких эмоций. Это было уже неважно. Важно было, что этот мальчик был с ним. Живой. Прежний. — Мне очень жаль, что вам пришлось жить с такой ложью. — опустив глаза, сказал он. — Это было нечестно. Но я верил Рю-чану, верил, что он делает все правильно. Он всегда был умнее меня. — Не кори себя. — ответил Осаму, усмехаясь про себя. — Вы поступили правильно. Оба. Вот ведь Акутагава… Дазай и не думал, что он умудрился подбить на это Чую. Ну, рыжий никогда не умел отказывать этому мальчику. И Рюноске бы ни за что не раскололся. Все продумал, зараза. — И все же, мне жаль. — твердо смотря в карие глаза, продолжил парень. — И… Возможно я мог бы это компенсировать сейчас. — Что ты имеешь ввиду? — чуть напрягшись, уточнил мужчина. Ацуши снова улыбнулся, на этот раз как-то… Игриво. У Осаму сердце забилось куда быстрее, разгоняя адреналин по венам. И вместе с ним будя самые страшные и порочные мысли его сознания. Да уж, его мальчик вырос. Вырос весьма красивым, стоит сказать. — Я знаю, что ты тоже скучал, Осаму. Я понял это в тот момент, когда ты смотрел на меня на берегу. И… Он вздохнул, собираясь с силами. — Я был ребенком, Дазай. И тогда я лишь держался на мысли, что не должен никому причинить боли. В первую очередь я, конечно, думал о Рю… Но со временем понял, что и ты начал посещать мои мысли. Воспоминания о том, как мы жили. Как ты смотрел на меня. Как разговаривал… И я вдруг понял, что никто, никто не смотрел на меня так, словно… Он запнулся, сжав ладошки в кулачки. Ему было страшно, Осаму хорошо это чувствовал. Он коснулся светлой пряди, ласково пропуская ее сквозь пальцы. — Словно ты смысл жизни? Ацуши вздрогнул. — Ты прав, мой родной. Ты абсолютно прав. И не можешь представить, какого было мне все это время. Я думал, что потерял тебя… Потерял единственное, что за многие годы спасло мне жизнь. Будто я действительно умер. Накаджима вскинул на него глаза, но Осаму продолжил. — Ты прекрасен, Ацуши. Никогда до этого я не встречал кого-то похожего на тебя. И, наверное, не желаю больше никого встретить. Тот вновь улыбнулся и снова прильнул к нему, крепко обхватывая руками. — Я тоже. Тоже не хочу. Второго такого я не вытерплю. Они оба усмехнулись, а потом Дазай просто уткнулся в серебристую макушку, вдыхая сладко-кислый аромат, похожий на… Яблоки? Несколько лет назад он видел, как цветет это прекрасное дерево. Тогда он был восхищен его красотой, не мог оторвать взгляда. Даже период цветения сакуры так его не завораживал, как это зрелище. Он попытался понять, чем пахнут эти белоснежные цветы, но никак не мог подобрать точного определения. А потом в какой-то книге он наткнулся на интересную фразу: «Цветущая яблоня пахнет подобно любви ангельской». Перебирая сейчас нежные светлые волосы и сжимая теплое тело в объятиях, Осаму был целиком и полностью с этим согласен.