на руках твоих заснет змея железных обручей

— А я думал, что т-ты такое... Ну, не слушаешь, – Инженер прикусил щеки, чтобы не засмеяться. Железный недоуменно поднял брови. Инженер заставил его отвлечься от важного дела – он устанавливал иглу проигрывателя над блестящей виниловой пластинкой. — Ну, мне казалось, что ты обычно слушаешь д-другое... Э-э-эм, «бутырку» там или что-то такое вот... — Щас как дам по уху, – обиженно проворчал Железный и отвернулся обратно к проигрывателю. — А шт... А ч-что я такого сказал-то? – опешил Инженер, заморгав своими большущими (из-за нелепых очков он смахивал на рыбу-телескопа) карими глазами. — Может еще "Владимирский централ" предложишь? — Но я с-сам своими глазами и ушами с-слышал, как вы с Валерием и вашими этими, ну, н... Коллегами, Круга слушали! К-когда я с вами вместе ехал, в марте еще!.. — Вот именно, – пылезащитная крышка проигрывателя закрылась под бережным нажимом Железных пальцев с тихим щелчком, – что с коллегами. Инженер запомнил эту мартовскую поездку: зажатый между клавишником Валерием и рослым, бритоголовым парнем, который никогда не носил пиджаков (его имя начинается как-то на «О», такую же большую и круглую, как и владелец имени), Инженер подпрыгивал на лежачих полицейских, метался нервным взглядом по салону и молчал вместе со всеми. С той только разницей, что Рукава молчали, потому что вслушивались в душещипательные мотивы «девочки-пай», а Инженер молчал, потому что слова были излишни. Ну и где вы видели «житуху нелегкую-воровскую» и без шансона? Это же классика жанра, основа основ. А еще все кондитеры ужинают исключительно тортами. А у дантистов никогда не бывает зубной боли. Это очевидно как два и два. Железный отошел от проигрывателя. Он встал посреди комнаты, обхватив обожженными пальцами локоть. Без пальто и очков, без перчаток и свиты, стоя босиком на потертом паласе, Железный был черно-белым и человечным, как никогда. Лицо его выражало привычную ему сосредоточенность с нотками непривычной легкой растерянности в глазах, а в окне за его спиной бушевала майская гроза. Инженер протянул к нему руки и поманил к себе. — Я не умею танцевать. Я предупреждал. — А это и не... И ничего страшного! Я ведь тоже вовсе н-не Рудольф Нуриев. Мы же н-не для кого-то там это все и не для чего-то там в-великого затеяли. — А для чего? – глухо спросил Железный. Молния над его головой отразилась в его зрачках инфернальной раной. — А для искусства, – хихикнул Инженер, взяв Железного за руку. Это было идеей Инженера. Иногда Инженер собирался с коллегами из НИИ на природе. Они пили чай, ели домашние бутерброды и танцевали до темноты. Но это если погода хорошая. Впрочем, хорошему танцору ничего не мешает. Инженер не был хорошим танцором, но ему тоже ничего не мешало. Инженер не был хорошим танцором, но в этот раз вел он. — Я просто в школе танцевал, ну, в смысле, на бальные танцы ходил. Правда, у меня с этим как-то не срослось, поэтому вот... — Вот как. А я ходил на борьбу. Как видишь, срослось. Но немного не так, как я рассчитывал. — Ну... Это заметно, да! Такой ты у меня весь крепенький и ладненький, прям! – Инженер нежно провел ладонью по боку Железного, поднимаясь вверх, от бедра к ребрам. — Хватит, – строго оборвал его Железный, опустив руку Инженера себе на талию, – не отвлекайся и следи за музыкой. Инженер смущенно кивнул. И они закружились. Медленно, мимо ритма, по часовой стрелке и против всех правил, то и дело наступая друг другу на ноги. Инженер считал про себя: раз-два-три! Раз-два-три! За их спинами мерно проплывали комод, новый телевизор, ковер на стене, окно, за которым ливень хлестал пыльный асфальт и серые дома в фиолетово-черной мгле, а потом снова комод, телевизор, раз-два-три! Свет в комнате они не зажигали, так и вальсировали в полумраке, в коробке четыре на четыре, заполненной музыкой до потолка, словно в аквариуме, вода из которого выплескивалась через край. Свет в комнате они не зажигали и, все же, от тонкой кожи Инженера исходило приглушенное, лунное сияние. В объятиях Инженер казался невесомым. Легкий и теплый, как южный ветерок, он покачивался из стороны в сторону и продолжал счет на три, сладко зажмурив глаза. Его хотелось сжать в объятиях и никогда не отпускать, чтобы он не ускользнул сквозь пальцы, как сладкая вода, как сахарный песок и как все те, кого Железный когда-либо любил. Но при этом, нужно было делать это предельно осторожно. Деликатно. Чтобы тиски железных обручей не сломали Инженеру ребра с хрустом свежего печенья. Танцы с миражом в оке бури. — Красивые, – голос Инженера перекрывал трогательное гитарное соло, – только слова к-какие-то странные. Н-непонятные. Железный усмехнулся. Ну, конечно, это вам не «миллион алых роз». Они сделали очередной поворот по комнате. Стена дождя за окном рассеялась, а свинцовые тучи наискось разорвал кровавый закат. Железный прижал к себе Инженера, а Инженер в ответ обнял Железного за шею. Головы кружились, в ушах стоял шум. Они были пьяны без вина. — Их тексты на самом деле очень простые и душевные. Никогда не понимал этой предъявы к «непонятности». — Да ну! И о ч-чем же они поют, например... В этой песне? Железный молча указал головой на проигрыватель. А голос из динамиков то ли простонал, то ли провыл: Hет, должно быть моим твое сердце, Твое сердце должно быть моим.