на руках твоих заснет змея железных обручей

Инженер аккуратно провел пальцем по ободку бокала. Это был вечер большого дня и ради этого можно было сдуть пыль с матушкиного сервиза. Щеки Инженера порозовели, нос покраснел, а в ушах немного шумело, но он отважно налил себе еще вина. ― Отец, ты это. Не увлекайся, − на экране телевизора у Железного за спиной Нагиев и Рост вальсировали в окружении антресолей и настенных ковров. ― Ну... А я понемножечку, я по чуть-чуть и в-все! − заверил Инженер, смешно помотав растрепанной головой, − я же оч-чень грамотно это делаю, чтобы без, эммм... Без эксцессов. ― Смотри у меня. А то, знаешь, как говорят... Н-некоторые американцы в таких случаях: дехада гринго, эстас локо*. ― И-извини, пожалуйста, но я понял только слово «гринго». Инженер немного соврал. Он не понял, но, по крайней мере, где-то слышал это слово. ― Ну, если не дословно переводить, а... Литературно, так сказать, то это значит: «не обостряй». Вино было очень пьяным. Сладким. Где Железный его добыл, вместе с отменным мясом и сыром с голубой плесенью к ужину, в то время как полки магазинов пустовали, для Инженера было загадкой. Хотя некоторые догадки у Инженера имелись, подтверждать их он не хотел. Ответ: «годовщина не каждый день бывает, вот я и постарался» его более чем устроил. Хорошо-хорошо, храни свои секретики. ― Н-надо же. Вот... Ты знаешь, я от тебя все время узнаю, ну... Что-то новое. Это з-здорово, на самом деле. Р-разносторонне развитый ты человек. На пухлых щеках Инженера появлялись очаровательные ямочки всякий раз, когда он улыбался, и этот раз исключением не стал. Из-за алкоголя его лицо приобрело тот же цвет, что и его покрытая катышками, растянутая водолазка. ― Ой, ладно тебе, − Железный откусил кусочек сыра, − у меня в голове каша. Понапихано отовсюду, а по сути это все бесполезно. Знания, вырванные из контекста, которые еще и ни к чему применить нельзя − это понты. Цацки. ― Ну... Не надо т-так говорить... ― Нет, серьезно. Вот ты, например, хорош в инженерии. И все в своей области знаешь. На то ты и специалист, собс-на. ― Н-ну, как бы, н-не все... На самом деле, э-это оч-чень... такая, ну, обширная сфера п-познания, − Инженер стал совсем багровым, как флаг или мак. От нахлынувшего на него смущения он заикался сильнее обычного, ему даже захотелось прикрыть лицо горловиной свитера, − и я в ней н-не до конца преисполнился... ― А я вообще ничего, если так копнуть поглубже, не знаю. ― Переста-а-ань, − протянул Инженер, заглянув Железному в глаза. В его зрачках отражался крошечный огонек свечи (которую Инженер специально берег на случай отключения света, но ради такого повода можно и пожертвовать, гулять так гулять) и жалобное Инженерово лицо, − Зачем ты говоришь такое? Когда ты с-себя ругаешь, мне становится н-на душе очень не... Мне становится о-очень кисло на сердце. Ты на с-самом деле умный, очень! См-мекалочка какая-то особенная есть у тебя... ― А я не говорил, что я тупой, − ответил Железный, отправляя в рот кусок мяса, − я сказал, что у меня в голове бардак и что ты − хороший инженер. Железный хитро подмигнул. А Инженер почувствовал, что его где-то, самую малость, обманули. Но он совершенно не понимал, где. Тем временем, на экране телевизора Ричард Сапогов и Журналист из «Загадки Дыры» играли в бадминтон. На спасательской вышке, с биноклем в руке восседал Ведущий «Сдохни или умри». За их спинами простирался глубокий, розово-зеленый, кислотный космос. Подали крупный план на Журналиста и тот, заметив, что Инженер отвлекается на телевизор, послал ему нахальный воздушный поцелуй. Инженер опешил. Железный обернулся назад. Крупный план закончился. Теледемиурги на фоне вселенской пасторали были слишком увлечены игрой. ― Господи, ну и мура, − проворчал Железный и обновил тару. В сравнении с пунцовым и шумным Инженером, Железный казался абсолютно трезвым. Домашняя футболка не скрывала ни старых шрамов, ни орнамента сине-зеленых тату, испещривших его сильные руки. Он накрыл ухоженную, длиннопалую ладонь Инженера своей. Красные брызги заката беспорядочно плясали на звеньях золотой цепи у Железного на шее и в выпуклых линзах кривоватых очков Инженера. За окном шумел прибой. Откуда взяться прибою посреди пыльно-бетонного «спальника»? ― А помнишь, как мы с тобой познакомились? − Инженер лукаво сощурился. ― О-о-ой, − плечи Железного затряслись от смеха, − забудешь такое, как же. Стыдоба. ― Ты мне только о-объясни один важный м-момент. Я до сих пор над ним, как бы, ну, вот голову ломаю, п-по сей день. Вот зачем ты т-тогда в лифт-то полез, е-если тебе там, ну... Нехорошо, в общем, становится? Я, э-э-э, этого в-все никак в толк взять не могу! ― Объясняю популярно. Во-первых, я опаздывал, а, во-вторых, произошел форс-мажор, потому что при нормальном раскладе меня в лифтах не кроет. ― Горюшко ты мое, − Инженер нежно улыбнулся и провел пальцем по кончику носа Железного, − тр-р-рунь! ― А-а-а, харе, успокойся, − Железный поморщился, но руку не отпихнул. Если бы на месте Инженера был бы кто-нибудь другой, то этого кого-то другого бы сейчас не было. В мире живых уж точно. Да и мир мертвых был бы тоже под большим вопросом. — Вот ты знаешь! Я совершенно не ожидал, что так получится, а так оно и получилось, − воодушевленно затараторил Инженер. Телевизор показывал бесконечную рекурсию лиц Инженера на фоне обоев в цветочек и затылок Железного, − В смысле... У меня так иногда интересно происходит: важный человек из моей жизни уходит, а потом приходит, ну, новый. Вот как она ушла, а пришел ты. Я когда новый год встречал, даже не подозревал, что он мне т-тебя принесет. Во-о-от. — Кстати. Говорят, как новый год встретишь, так его и проведешь, верно? Инженер понимающе кивнул. — Неправильно говорят, − Железный расправил плечи с неприятным хрустом, − в тот новый год от меня ушла жена. И когда все пошли гулять после курантов, я остался один. Сидел до трех ночи, хлестал шампанское из горла, жрал мандарины и мотал сопли на кулак. И думал: «Черт побери, я не хочу так жить еще год». Правда, смешно? — Ты... Т-ты плакал из-за нее, да? − пролепетал Инженер. — Чего? Нет, я тогда заболел. Всегда под новый год болею. Это вышло отрезвляюще. И дело тут вовсе не в вине. Инженер принялся задумчиво жевать салат. — Да-а-а... Испортили тебе праздник, к-конечно. Надо же... Как жалко. Нехорошо как-то это все получилось. — А ты забавный, Отец, − Железный захохотал, слегка запрокинув голову, и проглотив: «поэтому, я убью тебя последним», − нельзя испортить то, что итак уже плохо. — В каком смысле, «плохо»? — В прямом. Я... На улице завыла милицейская сирена. Железный замолчал. Он напрягся и замер, пристально уставившись в окно, готовый в любой момент яростно обороняться. Инженер вжал голову в плечи и закрыл лицо руками. «Милиция» проехала и сирена замолчала так же неожиданно, как и закричала. Железный шумно выдохнул. — Извиняюсь. Старая привычка. — О, я п-понимаю, конечно, − Инженер поглядел на него сквозь щелочку между пальцев. Они были уже год как вместе, но Инженеру никак не удавалось привыкнуть к подобным мелочам совместной с Железным жизни. — Я не люблю новый год. Терпеть его ненавижу. — Как же так? − Инженер прижал руки к груди и часто-часто заморгал, − Как можно новый год, ну... Н-не любить его? А я его так люблю, это же такой светлый праздник... Т-трогательный, семейный... Это никак не укладывалось в его голове. Для Инженера, как и для многих, новый год был главным праздником, самым важным и самым желанным. Прошлый новый год, например, Инженер звонил старенькой маме, хохотал под бой курантов, сидя на маленькой кухоньке с верными коллегами из НИИ и пил шампанское с бумажкой, в которую вписал пожелание «счастья всем и чтобы никто не ушел обиженным». И это было естественно. Правильно. Это пошло еще из беззаботного детства. Так и надо. И тем не менее, напротив него, поблескивая цепью на шее и хмельно улыбаясь, сидел человек, который: — А вот так. Каждый раз, в конце года со мной происходит что-то нехорошее. Как говорится: «то паром ушел, то паромщик утопился». Один мой не очень умный друг шутил, мол, все цыгане мира под новый год собираются на шабаш и проклинают меня. Типа как Женя Лукашин со своей баней, только не совсем. — Н-несмешная шутка какая-то. — Знаю. Мне вот тоже не смешно. Железный флегматично посмотрел на отцветающий закат. А Инженер, мусоля рукава водолазки, дал себе обещание во чтобы то ни стало сделать так, чтобы этот новый год Железный встретил хорошо. По-нормальному. Без цыганских проклятий и болезненных расставаний, но с мандаринами. На экране из мглы выплыл загробно-бледный лик Марка Багдасарова, в черном костюме, но при галстуке, кровавом, как Марковы губы и косые глаза. Пионерский хор и закругленные, стучащие звуки сливались с его монотонными речами о прекрасной далекой стране, но его рот не двигался, застыв в зловещей полуулыбке. Двадцать пятым кадром вспыхнула картинка: Новосельцев из «Служебного Романа» издевательски нежно гладил по голове сидящего перед ним на коленях Круглого из «Брата», связанного и с красным кляпом-шариком во рту. И тут же исчезла. Снова хор. Снова мгла. И снова Марк. Марк тянулся руками в атласных перчатках, словно душитель, но Инженер его не интересовал. — Да что ж это такое! Инженер всплеснул руками. — Мне вот кажется, иногда, что наш телевизор живет своей какой-то а-автономной жизнью, ч-что хочет, то и вытворяет! Ему и зритель не нужен, он, э-это... Сам себе режиссер! Выкрутасы какие-то, чертовщина, да и только. Железный лениво кивнул Марку и потянулся к пульту. Марк испуганно замотал головой и протестующе замахал руками. Хор пионеров и пропагандистские речи слились в какофонию. — Ты прав. Не дают нам спокойно поговорить. Пузатый ящик сомкнул опухшее веко. Демиурги кинопленки сегодня особенно назойливы. Магистр, впрочем, тоже. — И все же... Ты заставил меня вспомнить. Кое-что. Бутылку они торжественно опустошили. Остатки, что плескались на дне, разлились по бокалам. Выпили «за нас с тобой» в который раз, с кристальным «дзинь!» — Я не всегда жил здесь. Я родился и жил, лет до шести, наверное, в другом городе. И зимой там было очень красиво. Выпадало много снега. Снег там совсем не такой, как здесь. Хлопья были большие, колючие и я не знаю, как так выходило, но снег горел. Красным, синим, золотым... Потом мы переехали сюда, потом я вырос и был много где еще. — Это оно, да?.. То, что ты из-за меня вспомнил? – тихо спросил Инженер, чувствуя, как пальцы Железного сцеплялись на его запястье. Не от накала внутренней драмы – Железный соображал. Он говорил одновременно с Инженером и самим собой. — А потом, в восемьдесят третьем, я пережил нечто подобное уже здесь. Расклад такой: я в полной заднице, все пропало-все погибло, что делать и как быть в душе не... Ведаю. И стою, как дурак, под треклятым фонарем, в каком-то левом микрорайоне и смотрю, как снег светится. Инженер странно посмотрел на него. — М-да. Мне, конечно, пить надо очень осторожно, – заключил Железный. — Почему? Ты р-руками... Р-рукоприкладствуешь? — Не, втащить я могу и трезвый. За базар не вывожу. Не в смысле борзый, а в смысле болтаю лишнего. Инженер ничего не ответил. С тихим чмоканьем, он припал мокрыми, теплыми губами к костяшкам Железного. Обожженным, но не татуированным. — И тебе, Отец, тоже.