Кукла

Если вы спросите меня что такое дом, я без раздумий отвечу: это — полуразрушенный замок на горе. Да, в нём царила сырость, а зимой властвовали сквозняки, занося крупные хлопья снега внутрь, но именно там царил уют и душевный покой. Там был мой дом. Там была моя душа. Знаете, спустя годы какой-то кусочек меня всё ещё стремится туда, даже вопреки здравому смыслу и осознанию того, что замок за эти эти годы стал ещё более обветшалым и окончательно пришёл в негодность. Хотя… кому я вру? По-настоящему меня останавливает лишь осознание того, что ничего не будет как прежде. Воспоминания, этот хрупкий воздушный замок. У каждого из нас он свой, и все мы боимся вернуться в прошлое, ведь в этом случае реальность может показать нам свою острую грань, начисто проткнув это волшебство. А так… Воспоминаниями можно жить. Можно упиваться. Ими можно вызвать боль и сжечь человека дотла, а можно вернуть его к жизни. Воспоминания помогают нам выживать в самые тёмные дни и не забываться в самые светлые ночи. Воспоминания являются неотъемлемой частью каждого, ведь без них окружающие превращаются в напоминание о существовавшем когда-то предмете — так выглядит кусок обоев, ранее заслоненных каким-то предметом. Воспоминания — это мы сами. *** Эта история началась одним тёплым октябрьским днём. Колесо года ещё не успело совершить оборот, но Дни Безвременья уже маячили на горизонте. И хоть здесь этого не празднуют, мы все чувствовали эти перемены. В одну из таких ночей в коридорах замка раздался полувскрик-полувздох «Беги!», а затем противный чавкающий звук, с каким обычно лезвие входит в плоть. Находящаяся неподалёку тень поглубже забилась внутрь дыры и почти перестала дышать — посмертное наставление всегда было весомо в их роду. Но вот запели первые петухи, и лисий нос несмело показался из-под углубления. Несколько минут спустя из темноты появилось всё тело. Аккуратно ступая лапами по скрипучим половицам, вчерашняя тень подбиралась к источнику запаха, вздрагивая от малейшего шороха. Она была напугана, ведь этот запах — запах смерти, не спутать ни с чем. Кому как не ей, поймавшей не одного петуха, не знать его? Но на этот раз запах был… не таким. По мере приближения к источнику, он становился более резким, тошнотворным, словно подсказывая, что петухом тут дело не обошлось и крови много, слишком много. События вчерашней ночи было вновь всплыли на поверхность, но она упорно гнала их прочь. Такого не может быть. Это просто дурной сон, кошмар. В Дни Перелома такое бывает. Ещё один осторожный шаг, после которого самообладание разбивается вдребезги. Два прыжка, оканчивающихся в луже застывшей крови. Но её это сейчас волнует меньше всего. Шерсть плавно стекает с лисьего тела, сменяясь человеческой кожей. Последними преображаются зрачки, превращаясь в две точки. Этот образ неудобен, но с умершими следует прощаться в обличье, в котором они ушли к Идзанами. Это — непреложный закон. — Как же… так — шепчет та, что совсем недавно была лисой, — ты… же обещала… что не бросишь меня, — слова чередуются со всхлипами, — я ведь даже ещё второго хвоста не получила, — шепчет она, раскачиваясь из стороны в сторону. Когда солнце поднимается совсем высоко, она вдруг замечает, что головы нигде нет. Эти охотники были на редкость профессиональны. А без головы погребение будет неполным, это неправильно. Юная лисица мотает головой и пятится. Это невозможно. Но головы нигде нет. Её нужно найти, но где? Она смотрит на яркое солнце. Рано, слишком рано. Как-то мама говорила, что в ночью в город можно выбираться в лисьем обличии, оставаясь незаметной. Лёгкий морок не так уж и сложен. Она даже обещала в скором времени показать как это делать, но теперь она мертва, а ей предстоит другая жизнь, где придётся повзрослеть слишком рано для её народа. Мама как-то вскользь упоминала об этом, но кто её слушал. Глупышка верила, что впереди не одна сотня лет, она успеет научиться. А Плетущий Судьбы вновь сменил узор, показав недалёкой, что и для лис о семи хвостах смерть — лишь вопрос времени. Солнце почти зашло, а значит можно оборачиваться и бежать в город. Да прибудет с ней в эти тёмные дни удача. Первая ночь не принесла успехов. Вторая тоже. Она натыкалась на всех подряд: от троллей они до огромного кота-оборотня баненэко. В одном из ночных переулков, неподалеку от площади, даже с дзёре-гумо столкнулась. Сначала она приняла её за очень красивую человеческую женщину, но стоило присмотреться и бледная фигура рассыпалась искрами, обнажив паучьи лапы, что беспрестанно ткали сложный узор из паутины. К утру кто-нибудь, да угодит туда. — Осторожнее, маленькая кицунэ, — глубоким голосом произнесла она, не прерывая своего занятия. — Не хотелось бы, чтобы ты испортила эти сети — они ткутся не для тебя. Дернувшаяся от испуга лисица что-то неуверенно пробормотала и поспешила скрыться. *** Ей предстояла третья ночь в бегах и метаниях по городу. На этот раз ей в руки попала нить. Тонкая и длинная, словно девичий волос, она могла оборваться в любой момент, а могла привести к разгадке. Но попала она к ней поздно, слишком поздно. Кицунэ осторожничала, а потому убиралась из города за час до рассвета. В замке опять кто-то был — её встретил запах человеческого пота, а лисье чутьё начало нашептывать об опасности. Охотники опять искали тело матери. И опять тщетно — лисы умеют надёжно прятать дорогие им вещи. Чтобы спокойно пережить день, ей пришлось забиться в подвал. А ночью, наспех поймав несколько жирных крыс, опять отправиться на поиски. Город указывал ей дорогу, выкладывая путь нечаянно оброненными словами и шепотками. В ту ночь волос стал крепкой веревкой, похожей на те, которыми привязывают к корабли и лодчонки. Три дома, все на отшибе. Охотникам охотно платят, но их деятельность слишком специфична, чтобы жить близко к площади. Колокольчики больно били по ушам, но она смогла переступить порог. Нервно дёрнувшийся хвост зацепил горшок и он упал, разлетевшись на сотни мелких осколков. Испуганная лиса шустро юркнула в тень. Вышедший на шум хозяин был даже красив, хоть и высоковат. Нападать было страшно, но выбора не было. Один прыжок, и сверху на человека падает большая лисья туша, сбивая мужчину с ног. Вместе они катаются по земле, пытаясь перебороть друг друга. Охотник оказался сильнее, чем она предполагала. Кицунэ придавливают к земле и достают из кармана небольшой серебряный нож. Она не может умереть, за ней долг… Действуя отдельно разума, тело подаётся вперёд. Зубы смыкаются на шее обидчика, а пасть наполняется кровью. Поначалу мерзкая на вкус, со временем она пьянит. Лисица не планировала убивать, но так даже лучше. Как хороша эта горьковато-солоноватая алая жидкость! Кицунэ едва не забывает зачем она здесь, но даже перерыв всё вокруг не находит искомого. Разум немного проясняется, и она оттаскивает тело в кусты — меньше шансов, что его найдут сразу. Ещё раз окинув окрестности взглядом, лисица растворяется в ночи. Второй дом похож на первый. И с его хозяином история повторяется. Кровь уже не пугает, но по-прежнему пьянит. Она даже позволяет себе немного поиграть с жертвой, давая ей возможность немного уползти, а затем нагоняя и придушившая. Добив его, она обшаривает окрестности и вновь ничего. Третий дом источал… опасность. Но маленькая кицунэ утратила чувство меры — положившись на удачу, она прыгнула на хозяина обители. Промахнулась. Серебряный нож охотника оставил на лапе длинную тонкую царапину. Кицунэ прыгнула вновь и вновь оплошала — ещё один порез на туловище стал тому лучшим доказательством. Эта игра может длится долго, пока охотнику не надоест и он не насадит её на этот нож. Прыжок-неудача-порез. Вновь одно и то же. Царапины всё глубже и каждая жжётся всё сильнее. Но больше такого не будет. На этот раз она метит на ноги и не прогадывает — не ожидавший такого поворота событий противник валится на спину. Вместе они клубком катаются по земле. Сильные лисьи лапы сумели выбить из его рук нож, но противник всё ещё силён и опасен. Пользуясь заминкой, охотник дотягивается руками до шеи. Воздуха всё меньше, и в какую-то минуту кажется, что победитель определён, но в который раз за этот вечер ей везёт. Неподалёку лежит камень, достаточно большой и острый. С большим трудом, но она концентрируется. Мех сходит неохотно, но тело меняется достаточно быстро чтобы схватить камень и ударить охотника по голове. Человек не успевает среагировать и теряет сознание. Надсадно кашляя, кицунэ ищет верёвку — охотник может очнуться в любой момент. Узлы выходят надежными и прочными, а повышенная выносливость и сила позволяют без проблем перенести тело в дом. Он всё ещё без сознания, а значит и ей можно немного отдохнуть. После трансформации раны кровоточат сильнее, и кицунэ промывает их добытой из колодца водой. Стоит охотнику очнуться и она тут же задаёт вопрос: — Где она? — голос у лисы уверенный, но внутри она вся дрожит. — А мне почём знать, — недобро улыбается он. — А если бы и знал, то не сказал. — Ты знаешь, — лисы чувствуют ложь, даже тщательно скрываемую. — И ты скажешь. — Сколько тебе? Бьюсь об заклад, ты и первой сотни не разменяла, — издевательски улыбается он. — И что ты мне сделаешь? Неужели будешь пытать? — Я… — в первую секунду она растерялась. — Я не хочу убивать. И не хочу причинять боль. — Врёшь. У тебя вся морда в крови и тебя опьяняет это. Охотник ошибался и был прав одновременно. Поселившийся в теле хмель быстро выветривался, сменяясь страхом. Нельзя пытать людей. Это неправильно. «А убивать таких как ты правильно?» — противно пропел голос в голове. В этом доме все острые предметы жглись, а потому перед использованием всё было плотно обернуто тканью. Пальцам было непривычно держать инструменты. Первым в ход был пущен железный шпатель, добела раскалённый над огнём. Руки предательски дрожали, но отступать было поздно. При соприкосновении с нежной кожей лица в воздухе тут же разливается тошнотворный запах паленой плоти. Ещё минуту назад уверенный в себе охотник визжит от боли и ёрзает, стараясь уклониться от раскалённого металла. Хочется бросить всё и сбежать, но на полпути дело не бросают. И дрожа всем телом лиса вновь подносит кусок металла к огню… К счастью, пытка длится недолго. Тот, кто причиняет боль другим, не терпит боли собственной. Проклиная весь лисий род, охотник называет адрес. Там, в лавке почтеннейшего господина Ойоко голова ожидает своих покупателей. Цена высока, но и товар уникален. Маленькую лису передёргивает от омерзения. Скоро рассвет. Посещение лавки можно было бы отложить и на завтра… но завтра может быть поздно. А значит, нужно поторопиться. Охотника она оставляет как есть — с завязанными руками и пузырящимися ожогами. В последний момент решает добавить кляп, чтобы вел себя тише, и покидает негостеприимную обитель. Обшарпанное покосившееся здание на окраине рынка. Ещё не квартал бедняков, но уже близко. Отсыревшая древесина и вывеска, на которой едва угадывается позолота. Мимо неё ежедневно проходят десятки людей. Большинство — лиса была почти уверена — даже не знают, что это за лавка и чем в ней торгуют. Лишь заранее осведомлённые поднимались по этой шаткой лестнице и стучали в покосившуюся дверь. Утро почти вступило в свои права, и кицунэ не стала церемониться — гибкое лисье тело врезалось в оконный проём. Густой мех должен уберечь от серьёзных ранений. Во все стороны брызнули осколки; где-то неподалёку залаяли потревоженные шумом собаки. А лисица, уверенно приземлившись на четыре лапы, начала быстро осматриваться в полутьме. Искомое обнаружилось в самом центре пропылённой лавчушки — голова стояла так, словно была трофеем, а не частью чьего-то тела. Времени оставалось всё меньше — людей определённо привлёк шум. Ещё несколько минут — и выпрыгнувшее из окна рыжее пятно понеслось в сторону окраины поселения. Кажется, за ней гнались, но оборачиваться было слишком страшно. Изрядно попетляв по лесу, она наконец вернулась в замок, где, забившись в очередное укромное место, уснула до самого вечера. *** Погребение состоялось в канун поворота Колеса года. Юной лисице удалось раздобыть немного сандала, который она вылила поверх листьев. Сверху — тело. Если не обращать внимание на шею, можно представить, что убитая просто спит — кицунэ неведомо гниение даже после смерти. Оставалось самое сложное — призвать огонь. Обычно у неё не выходило, но сегодня, в канун поворота года, когда грань между мирами истончилась до толщины рисовой бумаги, сделать это оказалось на диво легко. Повинуясь жесту, со всей округи стали слетаться светлячки, коконом облепляя тело. Голубые огоньки всё прибывали, и вскоре показался первый язык пламени — светло-голубой, совсем скоро он разгорелся до уверенной глубокой синевы. Он лизнул нетронутое разложением тело, словно пробуя — это ли его цель — и раздвоился. Вскоре всё пылало синевой, поглощая тело без остатка. Казалось, вся природа замерла, отдавая дань умершей. Даже люди не посмели прийти — хотя огонь был до небес и в городе сполохи наверняка были видны. Лиса-оборотень наблюдала за этим, словно завороженная. Но вот костёр догорел, а языки пламени вновь обернулись огоньками. Миллиарды светлячков взвились в небо, чтобы разлететься в разные стороны. У каждого из них, наверное, были ещё какие-то обязанности… Тишину нарушило клекотание птиц и шуршание листьев. Вздрогнув, кицунэ очнулась. Природа вновь ожила и заговорила с ней. «Беги», — шепчет ей ветер. «Беги», — шелестят листья. «Беги, глупенькая Иоко», — голосом матери шепчет вода. И Иоко бежит, мчится изо всех сил. Прочь, прочь из полуразрушенного замка и воспоминаний, долой алые пятна на досках. Она не желает больше видеть то древо, под которым она развеяла прах. Скорее отсюда. В тот другой большой город, к цивилизации. За ночь до этого лисица стащила из деревеньки сушащееся кимоно. А теперь в этом кимоно бежит, продираясь сквозь густую поросль, юная девушка. До города прилично, но лисы-оборотни не знают усталости даже в этой не родной шкуре человека. К рассвету она будет там.