Истории заезжего танатолога

Трёхэтажное здание, состоявшее, казалось, из полупрозрачного льда, навевало мысли о чистоте и ровном зимнем морозце. В нём не наблюдалось ничего от столичных больниц, за версту пахнущих старостью, врачебным бессилием и смертью. Оно достаточно быстро стало вторым домом Рубину, Ларе и всем, кто был готов помочь с обустройством. Всем. Или...почти всем. Новый город, несмотря на трудности, рос стремительно: великолепие его форм напоминало Даниилу стройную и строгую красоту аптечных полок. Лекарства в прозрачных стеклянных пузырьках, шприцы, лежащие в ряд иглы и скальпели... Утопия была именно такой. Строгой, упорядоченной и всё же безумно смелой. Подобно аптечным препаратам, в новом городе стараниями Стаматиных было сложно отыскать два или три похожих здания. Город рос, как цветочное поле, и блики витражей окрашивали Многогранник в пурпурное, изумрудное, лиловое, радужно-разноцветное. В солнечные дни блики доставали и до руин. Так странно и больно было видеть золотое сияние на обломках некогда прекрасного Собора. Будто золотая фея кружилась на лапах мёртвого паука. Это был город стекла и метала. Город треснувших зеркал и литых странных скульптур. Город сияющих бликов и быстро растущих детей. На смену бритвам и иголочкам пришли кусочки стекла и красного камня: фраза «это камни старого города» являлась поводом для повышения цены. Детей на тот берег старались не пускать: после оружейных залпов многие боялись, что не все снаряды, выпущенные артиллерией, разорвались. Да и верно: уцелела одна лестница в небо, хотя она была одним из ориентиров для огня. Говорили, что снаряд, попавший в её основание, до сих пор лежит там. Говорили, что он может рвануть в любой момент. Говорили ещё, что в лунные ночи на лестнице можно было явственно увидеть множество прозрачных фигур — всех умерших во время Мора. Даниилу некогда было проверять пустые слухи: работа поглощала его с головой. Близость гражданской войны тревожила. Живя на два города, он быстро старел — то ли Утопия пила его силы, как ненасытная женщина-вамп, то ли «Танатика» со всеми трудностями её восстановления и перевода в степную глушь. — Наши идеи должны стоять на передовой, Даниил! Если бои дойдут до Столицы, я не стану отсиживаться! — Воинственно возражала Тата в ответ на все попытки донести, насколько важно увезти исследования туда, где безопаснее. — А мёртвой ты не поможешь тем жизням, которые сможешь спасти своими разработками. — Спорил Даниил, хмурясь и глотая горький кофе: молоко в Столицу давно не поставляли. — Тата права, Даниил. Если начнутся бои, нам отрежут железнодорожное сообщение, почту и телеграф. Будем сидеть в глуши — никому не поможем. — Поддерживал невесту Адриан. Только Женя Курин молчаливо поддерживал Данковского: молча переписывал и перепечатывал материалы, отправляя их в город-на-Горхоне. Но, кажется, и он не собирался уезжать. — Ты не протянешь так долго. Трое суток туда, две недели там, трое суток обратно и столько же здесь. Кажется, даже после той самой болезни ты не выглядел так паршиво, Даниш, — заметил как-то Артур Тельман. Прошлое осталось позади, и близость угрозы свела вражду между ними на нет. Пить вино, или дышать свежим воздухом в пустом ночном парке оказалось комфортнее, чем пытаться сожрать друг друга за идеалогические взгляды. — Может быть ты и прав, Арч. Но я не могу ни бросить лабораторию, ни оставить этих людей. — Но до того люди как-то справлялись! — В сердцах воскликнул профессор, оборачиваясь к старому университетскому сопернику. — До того, — Даниил туже затянул шарф на горле, — у них в городе даже больницы не было. Тельман погрустнел. Как ни старалась лаборатория инквизиториума, которую он возглавлял, решить медицинские проблемы малых населённых пунктов, сделать это почти не удалось. — Неужели ты думаешь, что в одиночку способен тянуть на себе целый город? Это же утопия, Дань. Данковский ещё раз поправил шарф. — Вот именно, Арчи,— вздохнул он,— Утопия.