Unwichtiger Unterschied

С честного признания проходит всего лишь восемь седмиц, не меняющих ничего в их жизнях. Правильно текущая, любовь дарит тепло в груди, медовую сладость в крови и жадное желание поглотить и быть поглощённым. Людвиг остался насовсем, прилюбив диковинную речушку и забрав себе удобную на ночь печку, обогревая замерзающую на диких ветрах с севера кожу. Иван чарованно смотрел на столь спокойного русалку, гордо сидящего на белом краю. Золото-серый хвост он видел по вечерам и в ранний полдень, когда солнце намекающе припекало, согревая заспанную с зимы землю, позволяя ей расцвести миллиардами бутонов и трав. — Я люблю тебя, солнце, — выдыхает оборотень в чужие губы, ласково касаясь. Ему большего и не нужно, лишь бы драконью жадность и требовательность в груди усмирить, что тянется в сторону тонкой фигуры Людвига, желая спрятать его от всего. — Я... я тоже тебя люблю, — русалка всегда краснеет на это, отворачивается резковато, а иногда замирает камнем, не зная, как описать свою реакцию. Всё сложно, дико и отнюдь неправильно, но нужно. Нужнее попросту некуда. Всё слетает под корни Великого древа под начало второго месяца весны, когда поцелуи заходят всё дальше, а желание выжигает всё, огненным комком устраиваясь в низу живота. И они срываются в один прекрасный момент. Точнее, это делает Иван, укладывая сохнущего на земле русалку близ воды, чтобы самый кончик хвоста вместе с плавником касался водной глади, и впиваясь резковатым, пряным и очень ждущим поцелуем в нежные губы. Людвиг сдаётся тут же, обхватывая мощную шею руками, ближе к себе притягивая. Жадные ладони проходятся по влажной коже на груди, мягко срываясь вниз, разминая чувствительные мышцы, медленно переходя на чешую, не зная, что делать. Одно дело человеческие девушки и совершенно бессовестно — если это русалка, у которой опыта совершенно нет, но он очень старается, поглаживая множество цветных чешуек, легко надавливая. И совершенно неожиданно Людвиг срывается на громкий стон, когда пальцы легонько утопают в рыбьей половине его тела. Оборотень опускает взгляд, впитывая глазами своё открытие — маленькую, едва заметно подрагивающую от прикосновения дырочку, покрытую странной влагой. На очередное прикосновение к ней русалка снова стонет, теряясь в непонимании, почему ему так хорошо и почему он хочет ещё. — Людвиг..? — Я... не знаю. Я, правда, не знаю, — отвечает на вопрос Людвиг, постанывая от ощущения чужих пальцев. Он широко раскрывает рот, едва Иван давит, самым кончиком подушечки входя, пачкая её в смазке. По животу проходится судорога, а этой влаги выделяется ещё больше. Оборотень теряется, но от звуков его ведёт и он с истинно звериной аккуратностью вводит внутрь фалангу указательного пальца, получая в ответ крик удовольствия. Хвост бешено дёргается, разбрызгивая повсюду воду, перебиваясь в судорогах. Незнание порождает любопытство. Иван не знал, что с русалками не так. — Верни, — просит русалка, когда палец его покидает. Ощущение пустоты неприятно сковывает изнутри, немо прося возвращения удовольствия. — Умоляю. Иван просьбу выполняет, вновь проводя по горячей смазке кончиками пальцев, касаясь кольца мышц. Людвиг довольно мычит, ощущая это прикосновение. Свободной рукой оборотень проходится по свободной от чешуи части хвоста, тактильно всё пробуя, спустя лучину находя рядом со входом небольшой выпуклый участок, на который он слегка давит, получая очередной стон, бессловесно говорящий о боли, и тогда движение сменяется на поглаживание, приводящее к очередному удивлению. — Почему же по вам не пишут книжек... — едва слышно шепчет оборотень, целуя взмокшую шею русалки, продолжая двигать пальцами, слушая чувственные стоны удовольствия. В голове всё теряется, основно попытка понять, кто же Людвиг по полу, но это не важно, потому что это всё равно Людвиг, даже несмотря на то, что он в прямом смысле течёт смазкой. В той выпуклости Иван познал невозбуждённый и безучастный член, не реагирующий на прикосновения к себе. И это было бы странно, если бы русалка не рассказал о процессе, который он обозвал нерестом, когда все становятся одержимыми бесами спаривания, всё остальное же время они незаинтересованны в этом. Всё равно ничего не понятно, но это не интересует. — Ваня, я... — Людвиг тихо стонет, когда в него погружается целый палец, медленно входящий внутрь и разминающий нежные стеночки. — Пожалуйста... — его целуют, продолжая медленно удовлетворять лишь пальцами, хотя сознание внутри царапают звериные желания, требующие скорейших фрикций внутри узкого тела. На второй палец русалка вжимается в него, обнимая за плечи и вздрагивая от смущающих хлюпающих звуков внизу, наравне с колотящим по воде плавником, взбивающим прозрачную влагу и мешающую её с илом и грязью. — Тише, солнце. Ещё рано, — оборотень разводит пальцы в сторону, получая в награду очередной стон и порцию смазки, пачкающую чешую. Мышцы спины предупредительно хрустят и лишь тонкая грань сознания удерживает его от неконтролируемого оборота, но всё это на дальнем плане, когда перед ним столь смущённый и возбуждённый до своего предела Людвиг. Сознание влажно плывёт куда-то, едва в русалке оказываются три пальца, постоянно проходящихся по чувствительным местам, едва ли не упирающихся в самую глубину. На большее Ивана попросту не хватает и он резковато вынимает их, сдёргивает с себя штаны и несколько раз проводит по возбуждённому члену, стараясь снять напряжение и хоть немного успокоить дикую суть. — Прости, сейчас будет немного больно, — предупреждает оборотень, медленно входя, останавливаясь почти тут же, едва внутри оказывается головка. Русалка на это только выдыхает, из-за подготовки почти не ощущая боли. Он осторожно удерживает Ивана за плечо, кивая и позволяя ему войти чуть глубже. Оборотень грубо прикусывает чувствительную ключицу, войдя почти полностью, оставив снаружи лишь медленно набухающий узел. Людвиг громко стонет на первые движения, полновесно всё поглощая, каждую фрикцию, каждый тихий стон и каждый миллиметр большого члена внутри. Если бы у него сейчас были ноги, он бы обнял Ивана, заставляя его загнать внутрь и узел, чтобы было очень хорошо, но всё равно этим он наслаждается, продолжая смущаться от ощущения собственной смазки на чешуе хвоста. Оборотень срывается на быстрые толчки, меняя своё положение, постоянно целуя и вылизывая удобно подставленную шею, ощущая накатывающее волнами желание напополам с возбуждением. Звериная суть внутри никуда не девается, лишь подначивает оставлять на тонкой белой коже метки и следы зубов, едва ли не до крови её прикусывая, но вовремя себя останавливая, не принося боли. Громкие стоны приносят удовольствие, вместе с ощущением жаркой тесноты это концентрируется в узле, пробивая на мысли от которых он отмахивается. — Ваня... — Людвиг неожиданно прижимается к нему, стискивая в объятиях и тихо выстанывая: — Я не... Ваня... Я хочу... Ахх..! — он не договаривает, резко сжимается и откидывается на землю в непонимании. Серия судорог пробегается беглой стайкой по внутренним мышцам, заставляя их сжаться вокруг инородного предмета. Иван на это останавливается, целует нежную кожу, а после касается губами губ в ласково-нежном поцелуе. — Тебе хорошо, солнце? — Д-да... Оборотень медленно и плавно двигается, вновь начиная укармливать удовольствием звериную суть, слушая нарастающие тихие стоны со стороны русалки, вновь теряющегося в попытке утихомирить внутреннюю бурю эмоций и ощущений. Иван теряет последние нити самоконтроля, срываясь в горький и быстрый темп, принося ещё больше удовольствия Людвигу, царапающего пальцами землю, вбивая их в прогорклую земную плоть, слушая чужое жадное дыхание, перебиваемое звериным рыком из горла вырывающимся. Глаза оборотня люто и голодно блестят, резковато меняя свой цвет с привычного зелёно-голубого на ярко-лиловый, предупреждая, но это не волнует, не тогда, когда он уверенно и быстро двигается, задевая внутри множество чувствительных точек. На одном из движений русалку выгибает и он резко бьёт хвостом по воде, разбрызгивая воду вокруг себя и заставляя Ивана против половинной воли остановиться и понять, что он сделал не так. Людвиг на земле тихонько скулит от приятных ощущений, а после выдыхает, позволяя оборотню снова начать двигаться в том же направлении, заставляя виться на земле, стонать, кричать и умолять, сопровождая это всё всплесками огромного количества эмоций и воды. Он жадно раскрывает рот, когда Иван, сжав в свободной ладони шмат блёклого чернозёма, втискивает внутрь узел, массируя им нежный вход и стирая вытекающую смазку. Русалка на это довольно стонет, обнимая его за шею, выдыхая почти что в чувствительное к звукам ухо, позволяя узнать, что ему хорошо, пускай и странно. Это намного лучше, чем плаванье и ловля активных мальков, намного лучше, чем ярмарка и совсем небо и земля, если сравнивать с поцелуями. — Ваня, — зовёт Людвиг, выстанывая удовольствие в поцелуй, едва узел входит полностью, бешено пульсируя внутри. Острые клыки агрессивно ощущаются на нижней губе, едва сжимая её, после нежно вылизывая. Ему не страшно, отнюдь, ему хорошо, особенно с этой животной, диковатой страстью, на грани оборота. — Люблю. Оборотень отзывается на это рыком, утягивая его ближе к воде, впиваясь грубым поцелуем в стык плеча и шеи. Лишь остатки контроля позволяют ему царапать медвежьими когтями землю, а не чувственное тело с очаровательной чешуёй вниз от талии и до кончика золотисто-серого хвоста. Главное, не потеряться окончательно в этой ветренной среде разума, гонящей от звериного начала до человеческого, на грани балансировать заставляющей. Русалка снова стискивает его, заходясь во втором оргазменном спазме, тихо выстанывая своё недоумение от ощущений, сжимая плотный узел, принося себе горьковато-солёную смесь боли и удовольствия. Иван на это лишь рычит, толкаясь в последний раз, ощущая, как узел увеличивается в размере, сцепляя их. Людвиг тихо сипит от ощущения огненной жидкости внутри себя, как и от давления на внутренние мышцы, рядом с чувствительной точкой, из-за которой он кончает почти тут же, содрогаясь в сухом спазме. — Прости, — просит оборотень, наблюдая за удивлённым лицом русалки, когда он двигается, пытаясь слезть. — Это на пару минут. — Б-больно... Иван на это его целует, осторожно их переворачивая, позволяя Людвигу хоть как-то улечься поудобнее. Не очень получается из-за тянущих ощущений внутри, которых он подсознательно боится. И не понимает, как ворон никогда не поймёт курицу с подрезанными крыльями, просто потому что не знает, каково это. И русалка чувствует себя этой курицей. — Мх..! — стонет он, когда оборотень осторожно покидает его тело, обтирая мягким пучком зелёной травы, точно недовольной такими вольностями получеловека. Внутри всё продолжает тянуть, и он укладывает ладонь на то место, где тянет сильнее всего. Тело к такому не приспособлено. — Что такое? — Неприятно, — выдыхает Людвиг, переворачиваясь на живот, подтягивая к себе хвост, желая высохнуть и встать. На поцелуй в затылок он реагирует тихим выдохом, задевая чужие ноги плавником, едва ли не сбивая. В голову резко приходит смешная, но в тоже время очень злобная мысль. — Вань, а если я... — Что? — А если я смогу от тебя зачать? — Нет, солнце. Мы стерильны при спаривании с людьми. Русалка на это выдыхает, растягивая губы в ухмылке: — А я не человек. Иван на это как-то замирает, подобно яблоневому дереву, и пытается понять, избегая бешено-напуганных мыслей о том, а что если вдруг... Всё это, решает он, обман. Людвиг мужчина, пускай и немного странный в физическом плане, но всё же мужчина, а значит и детей он не может рождать на свет. Он просто на нервах чужих играет, довольное водное дитя. — Солнце, как так ты мог? Не можешь ты от меня зачать, для этого русалка-девушка нужна, но мне она — нет, — русалку обнимают, почти что грубо стискивая в руках. — Глупышка. Тот в ответ улыбается, ощущая, как спадает ставшая серой чешуя, позволяя встать на ноги. Первый же шаг вызывает стон, едва он чувствует, как из него что-то выливается. Этого чего-то очень много и оно выводит из себя своей липкостью и температурой, сильно разнясь с воздухом. Оборотень на это лишь усмехается, берёт своего Людвига на руки и уносит обратно в реку, плавно опуская его в воду, позволяя смыть с себя всё это, а после обрызгаться с помощью мощного хвоста. Только высох, а его снова в водную стихию возвращают. Он бы в обиде уплыл, но вместо этого он тянется за поцелуем, получая из него всю нежность и любовь Ивана, которого он после хватает за ворот косоворотки, опрокидывая в холод воды. Им обоим это нравится, пускай они не говорят этого, но жесты со взглядами показывают чуточку больше, чем могут описать такие бесполезно-глупые слова. Под водой только они и спасают, помогая безмолвно говорить и показывать ласку, когда над головой смыкается жадная пучина, приветствующая только своих детей и выгоняющая любого иного, кто посмеет её тронуть. — Я люблю тебя, — признаётся русалка, обнимая ногу своего оборотня, держась на плаву за чужие действия, раскрывая жабры, чтобы подготовится. — Я тоже люблю тебя, солнце, — улыбается в ответ Иван, позволяя утянуть себя на дно для поцелуев. На большее пока Людвиг не способен, но для этого у них есть ещё много времени.