Дикие сказки

— Итак, кто нам скажет, в каком году… Профессор Криан идет вдоль преподавательского стола, выбирая глазами жертву.       На первом курсе я бы без колебаний ответил на любой вопрос. На третьем постарался бы вжаться в парту, умоляя богов даровать мне возможность стать невидимым. На пятом я лишь меняю руку, подпирающую щеку.       За окном светит солнце, поют птицы. Настойка «радужных снов» поспеет как раз к сроку. Надо бы не забыть добавить побеги папоротника… — Верлиан?       Ларик двумя рядами ниже фыркает в кулак. Имечко у меня, конечно, то еще. Интересно, кто меня им наградил. Родители или уже кто-то в школе постарался. — Верлиан, — Криан и сам едва не зевает. Но сдерживается. Ему как профессору, вроде как, не положено, — каков будет твой ответ, можно узнать? Хорошо бы он еще вопрос повторил. — Ммм… 354 год после Объединения земель? — Отлично, — жизнерадостно объявляет Криан. Но даже я не покупаюсь на его радостный тон, — по твоему уверению война Шипов окончилась сто двадцать лет назад? По аудитории прокатывается смешок. Криан стучит кончиком указки по столу: — Тишина. Ладно, мне-то «неуд» вы потом исправите, чада неразумные. А честь школы перед зарубежными гостями — тоже? Через два дня на празднование прибудут делегации из Сецерии и Джалии. А если гости пожелают посетить лекцию? Что делать будем, друзья мои? Позориться? Так что, запоминаем, уважаемые, а лучше записываем: семнадцать лет назад, в 457 году от Объединения земель, армия под предводительством всеуважаемого магистра Иллирия, между прочим, бывшего директора этой самой школы, вступила в бой и разбила наголову армию Отступника некроманта Рейва Андорского. И именно это событие принято считать переломным в войне Шипов, после чего силы противника были опрокинуты и начали спешное отступление. Которое оборвалось в месте под названием… Криан снова вопросительно смотрит на меня. Как по мне — не самый этичный выбор. — Деревня Риверфел. Где магистр Иллирий в последней схватке одолел пособников Отступника ценой своей жизни. — Верно. Хорошо хоть это помнишь, — грустно соглашается Криан и неторопливо идет к доске, где висит карта маневров двух армий. — А показать наглядно, как разворачивались события, пойдет…       Самое смешное, что я не помню. Все мои знания о той последней битве почерпнуты из учебников, да из рассказов профессоров. Впрочем, наверное, глупо было бы требовать от двухлетки запомнить события того дня. И магистра Иллирия я тоже не помню, хотя по уверению директора Ксантофа, именно он спас меня тогда.       Отступая, пособники Рейва несли большие потери. И в деревню, где мы жили, дошла всего сотня бойцов — крупицы некогда громадной армии. Но этих крупиц хватило сжечь деревню и вырезать половину крестьян. Остальных, вероятно, потом тоже убили бы, принеся в жертву в очередном некромантском ритуале, если бы магистр Иллирий со своим отрядом не успел настигнуть врага. Началась битва. Родители к тому времени были уже мертвы. А меня, как рассказывал директор Ксантоф, магистр Иллирий вынес из пылающего дома. Чудом услышав детский плач.       Эту историю я слышал от директора много раз, на протяжении всего времени, проведенного в стенах школы. И заканчивался этот рассказ неизменно одними и теми же словами. «Он подарил тебе жизнь», — говорил Ксантоф, — «цени ее и не потрать зря».       Сказать спасибо самому магистру Иллирию мне не довелось. В тот же день он погиб в бою с Дэшем, прозванного в народе Тенью — одним из главных последователей Отступника. Палачом, который и приказал вырезать нашу деревню, надеясь вернуть черными ритуалами на крови невинно убиенных своего господина. В жестокой схватке магистру Иллирию удалось уничтожить убийцу, но от полученных ран он скончался сам.       Эта бойня и стала финальным аккордом войны Шипов. Без маломальского лидера остатки войск Отступника разбежались и были почти моментально истреблены. Героев погребли в школьном саду и воздвигли памятник. А я младенцем оказался на попечении Ксантофа и вырос при школе. Хотя мой магический дар оказался так слаб, что кроме целительства мало, где мог пригодиться.       Звенит звонок. Тонкий дребезжащий звук, как будто сотня стеклянных бутылок бьются друг об друга разом. — К следующему уроку знать все даты главных сражений наизусть, — требует Криан, и я могу поклясться, что вижу в его глазах сочувствие: столбец дат тянется на две с лишним страницы учебника.       Ларик, торопливо побросав пергамент в сумку, машет мне рукой, но Криан его опережает: — Верлиан, директор хотел с тобой побеседовать. Будь добр.       Мое окружение почтительно притихает. В глазах восторг и ужас одновременно.       Кабинет Ксантофа — сродни бочке с гадюками. И руку-то страшно сунуть, а мне предлагают нырнуть с головой. — Ладно, мы будем в «Пони» ждать, — кричит Ларик, но как-то тоскливо, будто уверен, что не дождутся.       Отчасти, я разделяю его пессимизм. В кабинете директора за пять лет обучения мне довелось побывать трижды, и каждый раз ничем хорошим это не заканчивалось.       Теперь, медленно поднимаясь по винтовой лестнице в «гнездо», как ученики прозвали между собой башню в правом крыле, я пытаюсь вспомнить, где так сильно напортачил.       Дверь, обитая кованым железом, предусмотрительно распахивается, стоит мне перешагнуть последнюю ступень. Значит — ждут. Ну и конечно же: «Верлиан, мальчик мой…»       Про Ксантофа в школе ходили самые разные слухи. Самыми безобидными были про лягушку в ящике стола, которую директор держит для отвода порчи и сглаза. Чья-то буйная фантазия приписывала Ксантофу владение песком времени и коридором в лимб, спрятанным где-то в глубине кабинета. Но вот слухам про эликсир вечной молодости я верил, потому что за последние лет десять магистр Ксантоф не изменился ни на каплю. Все то же худое одухотворенное лицо с высоким лбом, к которому морщины будто не липли, аккуратная бородка и черные тщательно уложенные волосы, прореженные седыми прядями. — Верлиан, мальчик мой… Проходи.       Стоит мне шагнуть в кабинет, как ботинки сразу же утопают в высоком ворсе ковра. Интересно, он специальное заклинание выучил и после каждого гостя убирается? Сейчас еще сухо. А по весенней-то распутице…       Ксантоф прочищает горло. Не иначе разогревается перед гневной тирадой. — Верлиан. Ты знаешь, что профессора на тебя жалуются? Хоть бы раз ошибиться. Делаю изумленные невинные глаза и усиленно мотаю головой. — Не знаешь, значит… А то что леди Неона до сих пор не получила проектную летнюю работу? А профессор Карфакс говорит, что ты стал рассеянным и постоянно хватаешь неуды. Экзамены сдал еле-еле. По начертанию рунических заклинаний чуть на осеннюю переэкзаменовку не отправился. Выполз на практике, а по теоретической части катастрофа. Какая у тебя тема курсовой?       Лучше б продолжал ругать.       Тему курсовой я так и не удосужился выбрать. Странно что имя профессора Кина — заведующего кафедрой целителей и травников не стояло первым в списке жалующихся преподавателей. Уж сколько он мне напоминал, сколько пытался заставить взяться за ум и отнести на кафедру план и теоретическое обоснование своей темы на одобрение. Но я только увиливал, сбегал, клялся занести, но руки так и не дошли.       Сейчас мне действительно стыдно. А еще хуже — нет у меня темы и ответить нечего. Молчание затягивается. И чем дольше висит тишина, тем сильнее сходятся брови директора над переносицей. — Тааак, — весомо, цедит он, словно гирьку на весы ставит. И тут же, не сходя с места, делает пас в сторону. Длинные пальцы сплетаются в замысловатой фигуре, а потом на самых их кончиках рождается синяя точка, которая, дрогнув, расплывается в воздухе до размеров тарелки. В какой-то миг поверхность колеблется в последний раз, а потом становится кристально чистой, и в ней, будто в окне, становится виден иной кабинет и спина человека увлечённо закопавшегося в сундук. — Магистр Кин, можно отвлечь вас на минуту? — ласково зовет Ксантоф. Человек по ту сторону испугано дёргается, бьется головой о крышку сундука и оборачивается вовсе не с миролюбивым выражением лица. — Твою ж шмыгу… Директор?       На самом деле, провернуть подобное далеко не каждому магистру под силу. Открыть так просто, без подготовки, без стационарной пентаграммы окно в пространстве. Кажется — раз плюнуть. Рукой взмахнуть и делов-то. Но от неявной демонстрации настолько внушительной силы у меня захватывает дух, и зависть царапает душу как бездомный кошак. Подобного фокуса мне в жизни не провернуть.       Ксантоф успокоительно машет рукой. — Простите, что помешал. Я хотел бы узнать у вас касательно студента — Верлиана Зарека. Тема его курсовой работы. — Тема курсовой? — тянет Кин и задумчиво зыркает в мою сторону, — да конечно, простите. Делегации приезжают уже послезавтра. Хотели привести в порядок теплицы и крыло с лабораториями. Послали бригаду троллей побелку обновить — так они, строители недоделанные, замазали окна и залили краской все реторты. И исправлять не хотят — твердят только: «давай колым». Лешему в бороду я им заплачу еще сверху их колым. Теперь вот ищу договор, не зря подписывали, пусть сами и отмывают… Курсовая… Дайте минуту.       Профессор Кин всегда напоминал мне медведя: широкоплечий, с кустистыми бровями и зычным голосом. Он единственным из профессоров не признавал мантий и даже на лекции являлся в простых штанах на лямках и рубашке с закатанными рукавами. Сейчас Кин напоминает мне циркового медведя, озадаченно думающего, какой трюк от него ждут. — Хоть десять минут, — раздраженно говорит Ксантоф. — Я говорил попечителям, что ремонт в школе надо делать с хорошими рабочими, а не залетной бригадой. Но все только и твердили о том, как урезать бюджет. Вы уже видели распоряжение о встречи гостей? — Не то слово, — горячо поддакивает Кин, — королевские советники не хотят возиться, спихнули встречу на нас. Нашли нянек. А вообще, давайте-ка я лучше…       Портал начинает дрожать и вдруг, неожиданно, словно лопается пузырь, расплывается аж до пола.       Подхватив со стола кипу каких то бумаг, Кин шагает сквозь него и секунду спустя уже радостно хлопает Ксантофа по плечу. — Лучше, я к вам, — радостно заканчивает он, — сам давно хотел забежать, да замотался совершенно… Заодно вот сметы отдам…       Сколько надо мастерства и силы подхватить на лету чужое заклинание, влиться в его структуру и не нарушив зависимостей видоизменить по своей воле во что-то новое — страшно даже представить. Если бы Кин захотел — наверное мог бы и директором стать. Но он не хочет. Предпочитая пропадать в лабораториях за научными исследованиями.       Ксантоф качает головой, не одобряя показушничество, но улыбаются. С профессором Кином они лучшие друзья уже лет сто, еще со времен войны Шипов.       Накладные, сметы и прочие бумажки горой сыпятся на директорский стол. Ксантоф начинает просматривать их одну за одной. Иностранная делегация по-любому важнее какого-то недоучки.       Кин тем временем берет меня за плечо, незаметно подпихивая к порталу. — А с Верлианом мы его курсовую как раз сейчас и обсудим, — басит он. — Как раз собирался… хм… Дать ему рецензию. Ксантоф машет рукой, мол, добро. И я, получив пинок, вываливаюсь уже по другую сторону портала. Сунув директору на прощание последний листок, профессор Кин лезет следом, и проход за ним схлопывается. — А в одном он прав. Спокойный и даже немного грустный тон профессора сбивает с толку. Я-то уже приготовился снова слушать о своем разгильдяйстве. — Что с тобой творится, Эли?       На такой вопрос сразу и не ответишь. А тут еще попробуй угадай, что от меня хотят услышать. Одно ясно наверняка — вариант с покаянием всегда беспроигрышный. Главное, сыграть как можно убедительнее. — Я сглупил. Кин поднимает голову. — Вы столько раз мне говорили взяться за ум, выбрать тему. А я не слушал. Я сегодня понял — я же свой шанс на жизнь упускаю, надо пока не поздно собраться и… — И что? — профессор выдыхает. Будто механическая мельница гномов выпускает пар. — Эли. Давай начистоту. Что не так? — Не знаю.       Может, дело в том, что профессора Кина я знаю с младенчества, но мне трудно видеть в нем преподавателя. Все свое детство я провел в школе, играя в школьном саду, толкаясь между студентами. Я учился читать под присмотром строгого библиотекаря Ревела, кухарка Мирта приносила мне ватрушки, школьный завхоз Круст показывал, как правильно зашнуровывать сапоги. Директор конечно наблюдал за моим воспитанием, но больше издалека. Руководство школой оставляло ему слишком мало времени, чтобы вмешиваться лично. Профессор же Кин стал всем, кого мне порой недоставало — другом, наставником. Он сидел рядом, когда я подхватил лихорадку, он водил на ярмарку, утешал от житейских невзгод, гладил своей лапищей по голове и уверял, что все будет хорошо. От него я узнавал, почему дождь идет и трава зеленая. К нему в лабораторию прибегал, когда по ночам снились кошмары, ему рассказывал, когда задирали городские дети. И сейчас, в ответ на искреннее участие, именно ему мне неожиданно проще всего ответить честно.  — Меня насильно запихнули в бутылку. Кин кивает. Он знает о чем речь. Когда-то в детстве я видел, как профессор в своей лаборатории пытался пропихнуть в чересчур узкое горлышко реторты корень женьшеня. С тех пор чувство бессилья и тупика у нас стало называться «запихнули в бутылку». — Почему ты так говоришь, Эли? — Не знаю. Мне правда хочется ответить, но слова как огурцы в банке цепляются друг за друга и упорно не хотят выходить наружу. — В чем смысл. У меня нет магической силы, чтобы колдовать как вы или директор. У меня не было выбора. На факультете много ребят, которые хотят стать целителями, потому что мечтают помогать страждущим. А я здесь просто потому, что не способен на большее. Если изначально нельзя выбирать, что лучше: заниматься чем можешь, пусть тебе и не нравится, врать, что в восторге или не мучить себя и просто сдаться, и если не можешь делать то, что хочешь, не делать ничего. — Понятно.       Расскажи я подобное Ларику, он бы сказал, что я забиваю голову ерундой. Директор вздернул бы бровь и спросил, неужели у меня так много свободного времени, чтоб отвлекаться на чушь при несданной курсовой. Еж наверняка бы пустился в размышления о важности будущего. И только профессор Кин понимает, при всем моем косноязычии. Почему-то я в этом даже не сомневаюсь. — У тебя действительно нет магической силы, чтобы быть магом-практиком, Эли. И это тяжело — не иметь выбора. Но он у тебя есть.       Глаза профессора полны строгой теплоты. Несмотря на нашу близость, он не станет жалеть зря, поддакивать или охать, но сейчас мне это и нужно, потому что врать он тоже не станет. — Закончи образование в школе, и ты можешь выбрать любую немагическую профессию в довесок. Ты думаешь, что в бутылке, но перед тобой сотни открытых дверей и лишь одна заперта. И насчет твоей магии и профессии целителя, если ты все-таки пойдешь по этой стезе… Профессор снова вздыхает. Я начинаю подозревать, что он считает меня круглым идиотом, если надо объяснять нечто столь очевидное. — Представь, что у тебя золотая монета, которая тебе не нужна. Что ты сделаешь — выбросишь или отдашь нуждающемуся? Если твой магический дар тебя раздражает — вот он, твой свободный выбор. Поступи как считаешь правильным.       Я не нахожу, что ответить. В целом все звучит логично и правильно. Но какое-то сомнение все равно засело занозой и грызёт изнутри. — Что же касается курсовой… Ну понеслось. — Три дня и будет. Клянусь. — Ну смотри мне. Больше спасать тебя от Ксантофа я не буду, — профессор Кин предостерегающе машет пальцем у меня перед носом, — последний срок тебе. Ну, иди. И я стрелой вылетаю из кабинета, наконец-то на волю.       В «Потном пони» как обычно — народу толпа, но свободное место всегда найдется.       Ларик, привстав, машет мне рукой.       Сели друзья ровно в центре корчмы. Конечно, спецально, наверняка, не выбирали, упали просто где место удалось выцепить, но все равно мало приятного — быть окруженным гогочущей жующей толпой.        Попеременно то втягивая живот, то поджимаясь сзади, я проталкиваюсь к Ларику и компании.       В преддверии празднеств наемники и зеваки всех мастей стекаются в город полноводной рекой. Мне попадаются на глаза коренастые фигуры троллей, мутные типы весьма сомнительной наружности с лицами под капюшонами, солдаты его величества в начищенных кирасах, мелькают школьные мантии адептов. Народа в корчме — будто специально силком набивали.       В какой-то момент, протискиваясь между двумя столами, не удержав равновесие, я спотыкаюсь и от души топчусь по вытянутым в боковом проходе ногам какого-то наемника. В ответ меня окатывает поток ругательств. — Глаза раскрой, куда прешь, недомерок.       Звучит обидно, но спорить мне не хочется. Тем более, что тип, угрожающе поднявшийся со своего места, оказывается выше меня на голову и в плечах шире раза в два. Чистое лицо, ясные серые глаза, светлые волосы, собранные на затылке в хвостик, мускулы на руках толщиной с мое бедро — настоящий воин из тех, кто может, с легкостью крутанув мечом, одним ударом снести противнику голову. Была бы моя воля, я бы убрался как можно дальше. Но по иронии судьбы ватага моих друзей обосновалась как раз за соседним столом. — Он не нарочно, — встревает Ларик, заметивший начало ссоры. — Извините. Эли, давай сюда быстрей. — Не нарочно, — поддакиваю я и под испепеляющим взглядом со второй попытки протискиваюсь мимо и усаживаюсь на услужливо отодвинутый Лариком стул.       Обиженный наемник еще сверлит недолго взглядом мой затылок, потом кто-то из товарищей дергает его за рукав и он отворачивается. Судя по резкому, отрывистому говору и смуглой коже — уроженец солнечной Джалии. Есть у них поговорка: лучше не родиться вообще, чем родиться не воином. Угораздило ж меня вляпаться в ссору с таким. Еще чего доброго будет поджидать на выходе. Всем известно, джалийцы сумасшедшие, когда дело касается поединков и чести. — Ребят, может пойдем отсюда? Еж хлебает из тарелки нечто среднее между гуляшом и кашей и протестующе мычит. — Ему еще жареную утку не принесли, — поясняет Шай. — Ты лучше расскажи, как там «радужные сны». — В лучшем виде, еще настоятся как раз денек. Может, все-таки ну ее — утку эту, и потопали отсюда, а? — Так деньги за нее уже заплатили, — легкомысленно рушит на корню мои планы смотаться побыстрее Ларик. — Не дрожи. Ты себя давно видел в зеркале? Невысокий, тощий, одежда на тебе висит как на пугале. Ты для такого громилы — на один зуб. Ему с тобой и драться будет позорно, так что расслабься — пронесёт. Ничего он тебе не сделает.        В чем-то Ларик, конечно, прав. Школьная диета не особо способствует развитию мускулатуры, а выданная одежда мне велика по размеру. Ростом я тоже особо не вышел, не проигрывая в этом разве что миниатюрной Шай. Глупо обижаться на правду, но почему-то я обижаюсь. — Вообще-то, я — маг. Думаешь, не смогу за себя постоять? — Вообще-то, ты целитель, — смеется Ларик, бросает на меня оценивающий взгляд, — рожа, конечно, ничего. Переодеть, волосы нормально подстричь, а не обкорнать и какой-нибудь девке полюбишься. Но вот про мага и постоять за себя — забудь. Целее будешь. И говори тише. До турнира с настойкой-то успеем, значит? — Успеем. Обида и злость от легкомысленных слов Ларика буквально душат, особенно потому что возразить ему особо нечего. А как настойка стала нужна, сам небось не сварил — боевой маг недоделанный, ко мне прибежал. — К сроку будет готова. Сделаю ядренее, чтоб проняло уж наверняка. Голова отключится — считай пол дела сделано. А там уж можно воображать себя хоть великим лучником, хоть самим Отступником. Будешь ходить, говорить, стрелять как от рождения. — Вот ты и будешь, — влезает Шай. И я вспоминаю, что на приготовлении зелья мое участие в плане не заканчивается. — Давай, на тебя вся надежда. Такой поворот мне уже нравится больше. И даже какая-то гордость берет от признания, что без меня им никак. — Надо не забыть только докинуть кое-чего и травы увязать. И выйдет все отлично. А то здесь настойка, там Ксантоф про курсовую твердит. Еще за нее теперь браться придётся. — Припекли таки, — сочувствует Ларик. — У нас с Шай тоже — практика два дня. Опять сидеть по ночам по кладбищам заставят, небось. Умертвия высматривать. Сколько можно-то. Как будто это грибы — после каждого дождя вылазить. Так что, ты там постарайся, а на ярмарке перед началом состязаний встретимся. — Непременно.       Хорошее настроение улетучивается так же стремительно, как и накатило минутой ранее. Вряд ли Шай или Ларик понимают, как дорого я бы дал за то, чтоб оказаться на их месте. Попробовали бы они зубрить анатомию шести разумных рас. Не жаловались бы потом на скучную практику.        Светловолосый джалиец наблюдает со своего места в пол оборота, как я собираюсь уходить, но следом идти не торопится. Только провожает задумчивым взглядом. И в этом я вижу отличный повод исчезнуть из корчмы как можно скорее, пока судьба мне благоволит.