Дикие сказки

      Спустя пол часа руки все еще подрагивают от нервного возбуждения.       К несчастью, Ларик первым замечает меня в толпе и не придумывает ничего лучше, чем схватить за плечо и зловещим голосом прошептать на ухо: «Угадай, кто».       Боевую магию на лекарском факультете не преподавали — только теорию, но отправить Ларика в полет до ближайшей канавы у меня выходит преотлично. — С ума сошел, Эли? — взвизгивает Шай, — Ларик, ты живой? — Точно с ума сошел, — слабо поддакивает Ларик из канавы, — или хлебнул не того отвара, что ему теперь мерещится Отступник на летающей свинье. Вылезти-то помогите. — С вами с ума сойдешь и опомниться не успеешь! Пока Еж и Шай вылавливают Ларика, я пытаюсь отдышаться. — И вообще, где вас мракобесы носят? — Долг призвал, — пыхтит Шай, пытаясь вытянуть Ларика за руку по скользкому бортику канавы, — на защиту беззащитных граждан. Ночью на практике же торчали. Так объявился какой-то доморощенный некромант. Пытался на надгробии Вулрика Даркрайского вызвать дух усопшего. Нет еще, был бы нормальный маг. Дилетант какой-то, самоучка — начитался, видно, книжек, из тех, что к старьевщикам утекают. Пытался выложить пентаграмму из собачьих костей. Сам-то, как правильно начертить, в глаза никогда, небось, не видел. И что хоть кровью, хоть мелком — разницы никакой. Любители. Думают, чем таинственнее, тем волшебнее. Ладно пентаграмма — а если бы колдовать начал. Прочитал бы что-нибудь по своей книжке, да вылезло бы умертвие или жмырь. Потом начали бы находить местных пьяниц безголовыми по канавам. — А вы что? — А мы что? Спугнули.       Не без помощи Ежа Шай наконец вытаскивает Ларика из канавы. Одним движением руки она накладывает заклятье, которое мгновенно сушит мокрую одежду, но внезапно запах сточных вод, пропитавший праздничный наряд Ларика никуда не девается. — А профессор Карфакс вообще задержать хотел некроманта того, — задумчиво продолжает Шай, брезгливо принюхиваясь к Ларику, — только не успел. Тот как дал деру. Кольцо свое уронил. По виду — ничего особенного, даже камень фальшивка. На магический накопитель смахивает — только пустой. Но все равно пришлось в школу тащить его: отчет писать и опись составлять. Вот и задержались. Слушай, может, ты просто разденешься?       Перспектива щеголять голым торсом Ларика не радует. Слушая, как друзья спорят что лучше: привлечь всеобщее внимание пикантным обнаженным видом или наоборот, разогнать всех в радиусе десятка шагов тухлым кислым запахом, я понемногу успокаиваюсь. — Хватит вам. Снимай дублет, я тебе мантию одолжу. — Отлично, — уныло восклицает Ларик, буду пугалом в гигантской мантии. А тебе-то самому без нее нормально будет? — У меня под низом еще рубашка. По нынешней погоде — свежо, но ладно. Потерплю. Тем более, скоро на ристалище попотеть придется.       Со стороны трибун раздается пение труб герольдов. — Пора, — вскидывается Шай. — Эли, иди, мы сейчас, закончим тут и тоже следом. Иди, зелье не забудь. — Ага.       Содержимое фляги противно на вкус почти так же, как и на вид. Стараясь не дышать, я залпом глотаю настой, пихаю пустую флягу в карман и спешу к стрельбищу, куда начинает стекаться прочий люд. Растолкав зевак, предъявляю заветный жетон участника и выхожу на арену как раз вовремя, когда мои соперники только-только выстраиваются по линейке. — Достойнейшие из достойнейших, — объявляет герольд. Снова трубят трубы.       На центральной трибуне в бархатном кресле восседает повелитель Изеруса его величество король Юлиан. По бокам с одной стороны приближенные советники, с другой — триада архимагов, среди которых я узнаю директора Ксантофа, сморчка и еще одного — на удивление вполне молодого, для столь внушительной ученой степени, мужчину, с волосами едва тронутыми первой сединой.       На всякий случай, я становлюсь в самый конец очереди, подальше от Луция. Видок у него, кстати, довольно скучающий. Но если хорошо управляется с луком — наверняка боевой маг-практик. Мне же нужно время чтобы «прийти в форму». К тому же я слишком поздно вспоминаю, что на пустой желудок зелье действует лучше, и съеденные ранее пирожки ощутимо мешают процессу.        Король милостиво машет платочком и участников по одному начинают приглашать к черте. На каждого, поначалу, уходит не меньше пятнадцати минут. Пока получат лук, пока произведут пробный выстрел, пока зачетный. Пока мальчишка сбегает выдрать стрелу из мишени.       Архимаги перестают следить за действом почти сразу же и, не смущаясь присутствия его величества, начинают между собой оживленную беседу. Король в свою очередь, не смущаясь ничьего присутствия, все внимание тут же устремляет на новую фаворитку.       Мне подобное только на руку. С каждой минутой в голове словно поднимается туман, заслоняя собой страхи и неуверенность. Эйфория, невесть чем вызванная. Неожиданно я ощущаю, что могу с лёгкостью обойти всех этих неудачников, собравшихся на поле. Неловкие движения и косые выстрелы соперников начинают казаться попросту смешными. Выданный лук, напротив, каким-то знакомым и родным, так что когда звучит мое имя, я почти с радостью бросаюсь к заветной черте.        Первым выстрелом я попадаю в девятку. Делаю поправку на ветер. Магия, захватившая контроль над моим телом, знает лучше меня, что нужно. Вторая стрела пронзает аккурат центр мишени. Скучающий арбитр бесстрастно фиксирует результат. И снова к черте подходят неудачники, которым суждено проиграть так же верно, как то, что зимой пойдет снег. Я веселюсь, наблюдая за их попытками. Неужели они не понимают, что все уже предрешено.       Капитан стражи, видимо, успел хлебнуть эля перед началом и не может выдать результат получше семерки. Эльф Лориэн громко требует права стрелять из собственного лука, считая казенный лук годным только для растопки камина. Прослушав в пятнадцатый раз монотонную речь арбитра, что условия для всех одинаковы, он называет круглоухих глупыми, как поленья, примитивными созданиями, годными только для камина тоже, за что немедленно выдворяется с ристалища парой солдат в начищенных кирасах. Остальные участники идут ни шатко, ни валко, кучкой, с переменным успехом.       Луций единственный, кто, нет спору, и впрямь хорош. Не отстает от меня ни на шаг. Поначалу мои десятки отбрасывают его назад, но спустя какое-то время пара промахов с моей стороны дают ему возможность сравнять счет. Второй круг мы заканчиваем ноздря в ноздрю. Большинство конкурсантов отсеиваются. Нас остается не больше пяти.       Протрезвевший капитан неплохо держится, но слишком сильно отстал в начале, чтобы претендовать на победу.       Прицельным выстрелом я выбиваю десятку и еще на несколько минут отвоевываю себе первое место, пока Луций тут же не повторяет мой результат.       Народ, где-то в середине состязаний сбежавший от скучного зрелища, начинает подтягиваться обратно, чтобы узнать имя чемпиона. Даже король и магистры заинтересовано уставились на поле. Что еще хуже — турнир занял слишком много времени. Действие «радужных снов» начинает выветриваться. Десять, десять, восемь… Я начинаю промахиваться.       Улучив минуту, когда внимание приковано к другим участникам, я достаю флягу с зельем, надеясь найти еще немного «радужных снов» на дне, но безуспешно.       Народ возбужденно гудит — борьба разворачивается нешуточная. Даже Луций уже не выглядит равнодушным. Похоже, происходящее его немало раззадорило.       Семь. Толпа в единодушном порыве хватается за голову. Краем глаза я вижу, как Ларик, похожий в чересчур большой мантии с разлетающимися рукавами на нетопыря, едва не плачет, раскачиваясь из стороны в сторону. Мой худший результат за сегодня.        Луций целится долго, потом плавным движением спускает тетиву и стрела летит прямо в центр, пронзая заветную десятку.       Арбитр поднимает руку, подавая сигнал к завершению финального третьего круга, и трибуны замирают, затаив дыхание в ожидании результата. — По итогам трех кругов, за которые каждый из участников состязания произвел пять выстрелов — беспрепятственно, собственноручно, не имея преимуществ и не находясь в угнетенном положении по сравнению с прочими… Из схожего оружия, без подручных средств, с одинакового расстояния, при погодных условиях не имевших значительных различий… —  несколько человек, в том числе Ларик, не выдержав, вскакивают со своих мест, — находясь в добром здравии, не имея увечий, либо сознательно не сообщив об оных, побеждает… Адепт Школы магических искусств города Фарбруг столицы королевства Изерус, Верлиан Зарек.       А дальше все случается одновременно. Зрители машут руками, в воздух взвиваются флаги. Герольды поднимают трубы, готовясь дуть, что есть мочи. Я шагаю вперёд, следуя указанию распорядителя занять место на почетном пьедестале, и тут Луций, этот лучший из лучших, подставляет мне подножку. Не удержавшись, я кубарем лечу на траву, фляга вылетает из кармана, и голос Луция звучит на секунду раньше победных фанфар: — Разве правила не запрещают прием магических зелий? Не успев сориентироваться, герольды выдувают все-таки одну ноту, словно издеваясь. — Зелье? — равнодушно переспрашивает распорядитель. Наверное, откройся даже, что я притащил топор и по-тихому укокошил и закопал всех конкурентов, это не вывело бы его из себя. — Предъявите доказательства. — Позвольте нам, — немедленно встревает сморчок. Но в отличие от распорядителя турнира, железной выдержкой он не обладает. И заполучив в руки злополучную флягу, краснеет почище зрелого шиповника. — Ксантоф! Позвольте! Это же… «Радужные сны». Да под их действием ваш участник мог считать себя хоть самим императором… Значит, вот каковы ваши методы — подлый обман и лицемерное двуличие! И это после стольких разговоров об открытом и полноправном сотрудничестве!       Прав был Ларик, тогда в корчме. Надо было говорить тише. Луций сидел как раз позади меня спина к спине и наверняка все слышал. А сегодня он мог заметить флягу и вспомнить… Правда, тогда я понятия не имел, кто он такой. Запоздалое осознание собственной ошибки делу, однако, не помогает абсолютно. — Это чистой воды жульничество, — разоряется сморчок. Ксантоф грознее грозовой тучи, жестом показывает мне выйти вперед. — Верлиан? — С другой стороны, если амулеты не засекли жульничества, то и считать настойку таковым… — пытается вставить свое слово профессор Кин, но под взглядом директора быстро умолкает. — Верлиан, ты принимал снадобья, чтобы иметь преимущество на турнире? — Не-е-ет? — Я сам удивляюсь насколько неуверенно звучит мой голос. В голове у меня это звучало гораздо внушительнее. Профессора убеждались в моей невиновности моментально, и Луций слезно просил прощение за клевету. А так — лучше б молчал в тряпочку. — И долго вы будете терпеть его отговорки, Ксантоф? — не унимается сморчок, — предложите решение. — Как насчет самого простого?       Судя по голосу, Луцию все происходящее доставляет немало удовольствия. Ехал-то он, небось, на скучный, как старая книга по фазовым трансмутациям, дипломатический раут, раскланиваться с замшелыми магистрами — все равно что племенного быка притащили на ярмарку. А тут такое представление. — Если есть подозрение, что участник под действием колдовского настоя — применить рассеивающие чары, и пусть он произведет повторный выстрел. Если жульничества нет, чары ему не повредят, а результат значительно не ухудшится… Зато будет возможность сравнить и проанализировать… — Отличная идея, — восклицает сморчок. Наверняка все, что способен изречь или сделать его племенной бык, он бы счел отличным. И прежде, чем Ксантоф или кто-то еще успевают вмешаться, небрежно машет на меня рукой: — Эцхероройл.       Опытные магистры могут по желанию менять визуализацию некоторых заклинаний. Правда, большинство маститых архимагов наоборот считают, что чем незаметнее заклятье, тем выше мастерство колдующего. Когда в идеале, самый мощный удар случайному зрителю кажется не более чем мимолетным колебанием воздуха.       Но сморчок явно любитель театральных эффектов.        Золотое облако невесомой сверкающей пыльцы возникает в воздухе из ниоткуда и в мгновение ока окутывает меня целиком, оседая на коже и одежде. В противовес его показной легкости, я ощущаю себя так, будто на меня опрокинули бочку с холодной водой. Лук в руке моментально становится неудобным. Тетива тугой. Стрелы кажутся слишком длинными. Уверенность исчезает, будто ее промокнули тряпкой. В голову ударяет осознание: кто я и где я. Картинка в глазах становится до безобразия четкой. И все иллюзии, будто я способен превзойти кого угодно, рассеиваются словно дым.       Я стою, неловко отставив руку с луком в сторону. Оружие кажется абсолютно чужим. — Отлично, — провозглашает сморчок, — а теперь пригласить его к стрелковому рубежу и пусть покажет…       Я пытаюсь понять, чего от меня ждут, но почему-то его голос становится все глуше и глуше. Я уже не могу разобрать слов, только шум, словно кто-то ворочает камни. Фигуры людей в глазах начинают плыть, а потом вдруг голова взрывается дикой болью, будто череп пронзают раскаленным прутом. В ноздри бьет запах земли — я падаю на колени, даже не осознавая, что упал. И крик — дикий нечеловеческий крик, раздирающий глотку, который я слышу будто со стороны. Мой? Удар по ребрам, я валюсь на бок, голова готова треснуть и разлететься на осколки. Хочется выцарапать себе глаза только бы добраться и выдрать тот сгусток боли, плавящий мозг. — Верлиан! Кин… — Не трогай его! Чьи-то руки впиваются в бока, переворачивают меня на спину. Ксантоф. Я вижу как его губы шевелятся, мельтешат руки, накладывая пассы, но облегчения нет. Больно. Как же больно. Кажется, я плачу. Щеки мокрые. Я уже не знаю, где я. Лежу или стою. Держусь за голову или хватаюсь за траву. Я падаю. Бесконечно. У меня из глаз текут слезы или кровь? Цвета гаснут, все вокруг затапливает кроваво-красный поток, даже небо становится красным. И вой. Утробный вой сквозь стиснутые зубы долетает до меня издалека, будто не мой. Вторая голова заслоняет солнце. — Умирать… Так больно. — Жить больнее. Еще поймешь. — Ревелло!       Кин. Спасибо ему. Это последнее, о чем я успеваю подумать, прежде чем заклятье милосердно оглушает меня. И наступает темнота.