Бродячие романтики

Чуя захлопывает входную дверь с такой силой, что та едва не слетает с петель, и порывисто вжимает Осаму в ближайшую стену, сталкиваясь губами в страстном поцелуе. Горячие ладони хаотично скользят вдоль широкой груди, практически срывают с плеч пальто, скидывая такую ненужную сейчас вещь на пол в прихожей. Дазай ухмыляется в поцелуй и с трудом сдерживает стон, когда мафиози острыми зубками впивается в его губу, слегка оттягивая, после чего сразу зализывает укус языком. — Воу, полегче, рыжуль, полегче, — хрипло смеётся Дазай, отстраняя Чую от себя и проводя большим пальцем по припухшим алым губам бывшего напарника и нынешнего любовника, — Сбавь обороты, я за тобой не поспеваю. — Сам виноват. Нехрен было провоцировать меня прямо в лифте, — Накахара игриво скалится и успевает поймать зубами чужой палец; не больно, но весьма ощутимо, и так же, как прежде с губами, он мягко проводит кончиком языка по месту укуса и оставляет влажный поцелуй на подушечке пальца. Такой нежный и в то же время невозможно страстный Чуя просто сводит с ума, и у Дазая невольно подкашиваются ноги. — Насколько я помню, ты не особо сопротивлялся, — хмыкает детектив, снова слегка надавливая пальцем на нижнюю губу мафиози, заставляя приоткрыть рот. Чуя в ответ только фыркает, закатывая свои невозможно красивые голубые глаза, и резко дёргает Осаму за воротник рубашки на себя. Они целуются долго, чувственно и нетерпеливо, то и дело сталкиваясь зубами и кусаясь в порыве страсти. Чуя уже успел избавить любовника от верхней одежды, не особо заботясь о её сохранности — многие пуговицы на рубашке без угрызений совести были сорваны и валялись по всей прихожей, — а также снять свои перчатки, и сейчас с чувством осыпал тяжело вздымающуюся грудь алыми полосами от ногтей, то и дело задевая затвердевшие соски. Дазай сдавленно шипел в чужие губы, но не выражал ни капли недовольства и даже сам невольно подавался навстречу, чувствуя какое-то приятное мазохистическое удовольствие. — Дай мне уже снять эту хрень, — рычит мафиози, скребя ногтями по слою бинтов поверх ключиц и шеи. — Чуя, нет, — Осаму тут же отстраняется и хватает любовника за запястье, — Не нужно. — Блять, Осаму, мы это уже обсуждали, — Накахара снова закатывает глаза, — Мне плевать, что там у тебя под ними. У меня самого всё тело в ебучих шрамах, которые ты, собственно, видел все до одного. Я тебе доверился, а ты не можешь сделать то же самое для меня? Я просто хочу, чтобы между нами не было никаких преград, неужели я так многого прошу?! — Нет, я… Ты не понимаешь… — Дазай беспомощно отводит глаза, не в силах выдерживать этот настойчивый пристальный взгляд, — Это уродство. Я не хочу, чтобы ты видел… Это. — Осаму Дазай! — Чуя с силой впечатывает кулак в стену всего в паре сантиметров от лица детектива. Ясные голубые глаза потемнели, но уже не от страсти, а от негодования, а в голосе появились тяжёлые металлические нотки. Осаму не вздрагивает и не отстраняется, давно привыкший к подобным выходкам, но смотрит на любовника настороженно, уже готовясь получить кулаком по лицу, — Читай по губам: мне. похуй. как. ты. выглядишь. Понял? — отчётливо чеканя каждое слово, произносит мафиози, — Это всего лишь шрамы. Да будь у тебя там хоть кровавое месиво с торчащими во все стороны костями, мне похуй! Неужели тебе так сложно просто довериться мне? Я думал, мы уже достаточно близки, чтобы между нами больше не было никаких секретов… Чуя выразительно смотрит на свою ладонь, где на безымянном пальце блестит тонкое серебряное кольцо. Дазай бегал за ним на протяжении чуть ли не пятнадцати лет с этим чертовым кольцом, пока Накахара наконец не сдался. Никакой свадьбы они пока, конечно, не планировали, но теперь Чуя с гордостью и без стыда называл себя будущим мужем Дазая Осаму. Детектив тяжело вздыхает и хмурится, снова отводя взгляд. Конечно он доверял Чуе, доверял как никому другому. Но он…боялся. Как бы стыдно ни было это признать. Боялся открыться полностью, боялся осуждения и неприязни в небесно-голубых глазах. Они знали буквально всë друг о друге, все слабости и секреты, но доверить что-то настолько интимное, личное было просто выше его сил… — Осаму, — уже мягче зовёт Чуя, кладёт ладонь на щëку возлюбленного и нежно улыбается, — Я люблю тебя больше всего на свете. Со всеми твоими чертовыми закидонами и недостатками. Не смей даже думать о том, что я оттолкну тебя из-за чего-то настолько глупого, как старые увечья. Ты же знаешь, я готов доверить тебе даже свою жизнь. Поэтому, пожалуйста… Доверься и ты мне, хорошо? Дазай был искренне ошарашен таким откровением со стороны бывшего напарника. Он долго смотрел в лазурные глаза напротив, борясь со страхом в глубине души. И понял, что просто не в силах отказать своему рыжику. — Хорошо… Можешь снять их. Разматывать плотные слои бинтов оказалось чем-то даже намного более интимным, чем секс. Осаму не двигался, завороженно наблюдая за тем, как тонкие длинные пальцы ловко расправляются с его последней «защитой», словно забираются в самые потаённые уголки души. Когда последние бинты оказались на полу, Чуя долго и пристально оглядывал чужое тело, испещеренное рубцами и шрамами от пуль, ножей, игл и прочего. Сколько из этих ранений могли бы оказаться смертельными, Чуе даже представлять было страшно. Осаму невольно поежился, всё ещё не глядя на любовника. Без бинтов он чувствовал себя слишком открытым, слишком уязвимым и беззащитным. Накахара медленно протянул руку, едва касаясь изувеченной кожи, поднял вопросительный взгляд на детектива. Тот нерешительно кивнул, и Чуя аккуратно положил ладонь на грудь, плавно ведя выше, к шее, на которой слишком ярко выделялись следы от удавок, вдоль плеча и по руке до запястья, прощупывая, запоминая каждую неровность кожи. — Видишь? Тут нечего бояться, — мафиози берёт Дазая за запястье и прижимается к нему губами, оставляя нежные поцелуи поверх шрамов, — Это вовсе не уродство. Это то, что делает тебя собой. Ты прекрасен, Осаму. Ты ведь мне веришь? — Верю… — детектив улыбается, пытаясь сдержать подкатывающиеся к глазам слезы, притягивает возлюбленного к себе и зарывается лицом в огненные пряди, — Конечно верю.