Кукла наследника

Ищу и не нахожу поводов тебя увидеть. Наши встречи заканчиваются с моим последним визитом, когда я протягиваю бутылку дорогущего коньяка, оставляя на стекле влажные отпечатки пальцев. Следы моего волнения тебе должны быть неприятны, но уже не исправить. Я без звонка и не ко времени, судя по твоему костюму. Но ты не гонишь и даже снимаешь пиджак, разливая коньяк. Поздравляешь с поступлением, а я зачем-то начинаю рассказывать про планы на лето. Тяну время, не хочу уходить. Тяну время, словно жду, что ты мне что-то предложишь. Не могу даже представить, что. Но внутри словно сидит маленький попрошайка, не ведающий стыда, готовый вцепиться в твою руку — только не уходи. Только не позволяй мне уйти. Но ты позволяешь. И я ухожу — на пять лет. Успеваю закончить, вляпаться в аспирантуру, вляпаться в отношения. В первые на полгода, во вторые на несколько месяцев. И первый и второй ведутся на мою внешность, не то, чтобы очень брутальную, но описываемую как «мужественная». Хороший рост, хороший рельеф, жёсткие скулы. Этого оказывается достаточно, чтобы определить меня в активы — а я и не против. Но отношения сами собой скатываются в жалкий комок, как бумажный лист, прежде, чем отправиться в корзину. Тоска приводит меня в клубы с андреевскими крестами и прочей бутафорией. Пробую и так, и сяк, с тем, и с этим. Тоска становится глубже — мальчик-попрошайка вырос, так и не найдя протянутой руки. Мама подсовывает девушек. Они разной степени милоты и, по большому счёту, ничем не отличаются от моих бывших. Мне с ними откровенно скучно, и в постели тоже. Капризные, но мягкие, и всё ждут, когда я рыкну. По неопытности можно обмануться, но я уже хорошо знаю, что за этим стоит. Показное восхищение, лесть твоему мачизму, и тут же попытка манипуляции своей слабостью. Возлагание ответственности и исподволь выращиваемое чувство вины, за то, что не справляешься. В последний год моя личная жизнь истончается до нечастой дрочки и совсем единичных случек в клубах. Торопливых, неопрятных, анонимных. В двадцать три готов назвать себя модным словом асексуал. Остаюсь на кафедре, но кандидатская не идёт, и я увольняюсь. Иду в школу учителем, лишь бы не в «госструктуры». Через два месяца встречаю тебя на заседании исторического общества, куда меня зовут с непонятной настойчивостью. Очевидно, попал в какие-то списки. Я узнаю тебя сразу, и сразу в горле песок. Песок, который я сглатываю через спазм, обдирая горло. Ты стоишь в нескольких шагах, и проходят минуты, прежде чем оборачиваешься. Всё такой же прямой, скованный в движениях, только волосы чуть длиннее и светлее, чем я запомнил. Словно Эстония загримировала тебя под себя. Вздрагиваю, услышав «Ваня?», киваю, стою столбом и отмираю только когда ты уже рядом. — Вы вернулись? — Пока не совсем. Но квартиру уже вернул. Спустя три часа я сижу в этой квартире и слушаю о разделе имущества между членами твоего семейства. Ты рассказываешь скупо, не вдаваясь в подробности, но мне, историку, картина более чем ясна. Старая аристократия, прошедшая через молотилку революции, оставившая в России не лучшую свою часть. Отречение от семьи, недолгое, но рьяное служение новой власти, репрессии, но прежде, до гулага, распыление аристократического семени по дочкам новой элиты. Квартиры, дачи и прочие номенклатурные блага, заботливо сохраняемые для потомков. Ты — один из них, наследник чьих-то слёз и переломанных судеб. Ты и твои юродные сёстры, оттяпавшие квартиру на Патриарших после смерти воспитывающей тебя тётки. — Но теперь всё? Отсудили? Ты улыбаешься моей наивности, демонстрируя достижения эстонской стоматологии. А мне вдруг до слёз жаль, что никогда не почувствую скола на переднем резце. Будто ты обещал мне это. Будто обманул. — Не отсудил. Выкупил. Пара удачных проектов… — обводишь рукой комнату — и дачка на взморье. В дюнах. Тебе понравится. Что? Мне? Я не ослышался? Нет, потому, что ты встаёшь, обходишь стол и берёшь меня за подбородок. Впервые называешь Ванечкой. «Ванечка, я думаю, что тебе понравится». Еще ничего не сказано, не сделано, но я уже понимаю, что речь не о даче. Ты знаешь обо мне больше, чем я сам, всегда знал. Да, мне нравится. Нравятся твои неласковые руки, скользнувшие со скул на шею, твой римский нос, твоя скупость жестов. Сила, с которой ты проводишь по плечам, по предплечьям, чтобы, не спеша, вернуться назад, сцепить пальцы на затылке. Пригнуть — ниже, ниже, пока я не сползаю со стула на колени. Хватка ослабевает, пальцы гладят по макушке. «Послушный». «Ванечка». Я поднимаю глаза, я хочу, чтобы мне объяснили, растолковали. Я боюсь сделать что-то не так, снова потерять тебя. Я хочу приходить к тебе три раза в неделю, или сколько захочешь. Прижимаюсь лицом к твоим коленям. Вычёркиваю пять лет, без сомнений, без сожалений. Я возвращаюсь к тебе.