Кукла наследника

Ты ничего не объясняешь. Ты ведёшь, показываешь, выстраиваешь наши отношения. Определяешь роли, очерчиваешь мои границы. Шаг за шагом, мягко, чуть снисходительно, словно исполняя только мои желания. Отчасти воспроизводишь те два года — снова учишь, заставляя вернуться к диссертации, помогаешь, объясняешь. Снова смотрим фильмы, благо HBO и BBC настрогали достаточно исторических драм. Вот только теперь я не на диване, а на ковре возле твоих ног. Это самое интимное, что есть между нами — твои колени под моей щекой. Я готов к большему, я готов целовать твои ступни, но ты не спешишь. Пусть. Теперь к лицу и рукам прибавляются твои голые лодыжки в чуть более тёмных, чем на предплечьях, волосках. Изгиб подъема, пальцы, в которых видны все косточки. Я теперь мастурбирую, представляя, как ты касаешься меня ими. И в один прекрасный день решаюсь. Беру твою ногу и прижимаю к паху. Мы оба замираем, слушая английский бубнёж очередной жены Генриха. Замираем. Я в страхе, ты в раздумье. Чувствуешь мою реакцию — не можешь не чувствовать. Секунда, и толчок в плечо. От неожиданности заваливаюсь набок, и ты прижимаешь меня к ковру за шею. Новое для меня чувство физической беззащитности продирает ознобом. Продирает уже совсем другим страхом, сладким и горьким. Ты держишь долго, заставляя почувствовать себя равным пыли твоего ковра. Отпускаешь, похлопываешь по дивану. Зовёшь, и я собираю себя в кучку, сажусь рядом. «Ванечка, если что-то хочешь, попроси. Но сам не смей». Досматривает серию, как ни в чём ни бывало. У меня же в голове полный сумбур. В штанах и того хуже. Что значит «попроси»? Что будет, если попрошу? В тот раз не решаюсь. В следующий ты сам просовываешь ступню между моих бёдер. «Ну же, не стесняйся. Я разрешаю». Гладишь по голове, как пса, и я как пёс начинаю тереться о твою ногу. Сильно, быстро, болезненно и недолго. Изливаюсь в джинсы так обильно, что пачкаю тебя через два слоя ткани. Но ты не сердишься. «Ванечка» счастлив и жалеет, что у него нет хвоста, чтобы благодарно помахать. Зато есть язык, которым он вылизывает косточку на лодыжке. Меня словно раскалывает на Ивана и «Ванечку», но подумать об этом получается только дома, стащив заскорузлые от семени штаны. Испытываю ли я чувство дискомфорта? Точно нет. Удивление — да. Я не знал, что так бывает, да и откуда? Тебя же не было. Иван рассматривает Ванечку, и Ванечка Ивану нравится. Ванечка приносит в мою жизнь пока еще не страсть, а только её предчувствие, но и этого слишком много. Я отправляю джинсы в стиральную машину, а трусы в коробку из-под печенья. Свидетельство свершившегося, словно испачканные кровью брачные простыни. Я фетишист? Думаю, что это не последнее, что я о себе узнаю. Засыпаю счастливый, принадлежащий тебе. Месяц ничего не меняется. Три встречи в неделю, в одну из них ты позволяешь мне кончить. Но теперь получается дольше, я дозирую наслаждение, то сдавливая член до боли, то отпуская — поглаживая. Хитрю, надевая вместо грубого денима мягкие спортивные штаны. Тонкие, летние, совсем не по погоде. Ты, конечно, всё замечаешь, но ничего не говоришь. Ободрённый твоим молчанием я прошу — «Можно?» и тереблю шнурок на поясе. Сегодня я принёс большой кусок текста со всеми правками, сегодня я молодец и жажду поощрения. Ты киваешь. Стаскиваю штаны с бёдер, а ты неожиданно цепляешь трусы большим пальцем и тянешь вниз. Но стоит мне потянуться за твоей ногой, как слышу «Стоп». Ты спускаешься ко мне, медленно вытягиваешь шнурок. Как будто змея скользит — тонкая, юркая змейка. Скользит в твои пальцы, а затем вниз. Обвивает мошонку, передавливает у основания стояк. Отстраняешься. Теребишь пальцами ноги перевязанное, пока я не начинаю стонать от желания. Желания, что так распирает плоть, что стучит в висках тёмной кровью. Дергаешь меня вверх, раскладываешь на диване, всовываешь между ног коленку. Я извиваюсь в попытке потереться сильнее, а ты снимаешь очки, смотришь на мои муки сквозь дымку минус пяти. Не боишься, что я испачкаю твои домашние брюки из серого вельвета — ведь я не смогу кончить. Диван скрипит, а я уже весь мокрый от напряжения, от нервной лихорадки. И глаза тоже мокрые, теперь и ты в дымке. Где-то вверху, неподвижный, твёрдый. Не выдерживаю, скулю «Можно?». Разрешаешь сразу, ловко дёргая за кончик шнурка. Семя вышибает из меня как шампанское из бутылки, пенным фонтаном. Ты не успеваешь отстраниться. Или не хочешь. Через полчаса я стираю твои брюки в большом тазу. В последующие дни — не только брюки. Теперь на мне всё, что требует ручной стирки, а таких вещей у Константина Сергеевича обнаруживается на удивление много. И в ковре теперь не обнаружить пыли, даже метафорической.