Кукла наследника

Я понимаю, как это выглядит со стороны. Но меня это не тревожит. Никакие «правильно-неправильно», «хорошо-плохо» не идут в сравнение с чувством, которое я испытываю. Чувством, что я — наконец-то! — на своём месте. И что с того, что это место у твоих ног? Жизнь упорядочивается, выстраивается в чётком разделении на дни с тобой и без тебя. Я, не склонный к соблюдению режима, получаю от такого распорядка неожиданные дивиденды: диссертация оказывается законченной в рекордно короткие сроки. Впрочем, неудивительно: стирка и уборка, к которым ты меня приставил, не отнимают много времени. По-сути, это лишь знаки моей принадлежности. Моего при-лежания. Остальное время я трачу на архивы, написание текста и внесение исправлений по твоим замечаниям. Они никогда не сводятся к прямым указаниям, это всегда беседы, кручение-верчение проблемы, подкопы под утвердившиеся выводы, и не только мои. Ты очень талантлив в этом, мой же мозг требует поощрения в виде телесных удовольствий. Я читаю много тематической литературы, сижу на форумах. Понимаю, что должен получать чистую радость от одного только служения. Делаю выводы о своей неправильности, но кто сказал, что существует единый шаблон? И мы внутри него? Защищаюсь на родной кафедре и весьма успешно. Но предложение вернуться отклоняю, у меня другие планы. Новый год кажется мне подходящим временем, чтобы «попросить», но ты проводишь его не со мной. Удар неожиданно сильный, ведь ты мне ничего не обещал. Никогда. «Ванечка, почему бы тебе не повеселиться с друзьями?» Потому, что у меня их нет? Но я бы солгал, так ответив. Не друзья, но приятели у меня еще остались из прошлой жизни. Новый год встречаю дома у одного из них. Бывший однокурсник, делающий карьеру в Роспатриоте. Неплохой парень, несмотря на. Танцую, напиваюсь. Тащусь провожать сильно не в себе девицу. Она явно рассчитывает на продолжение, цепляется за шею, когда я пытаюсь сгрузить её на руки еще не ложившимся родственникам. А может, уже проснувшимся — на часах восемь утра. Меня кормит хашем* её мама, весёлая армянка. Мне повезло, да и девушке тоже, видно, что воспитание здесь не отличается традиционной суровостью. Живительный холодец требует ответной отзывчивости, и я рассказываю о себе, Иване. Иван —школьный учитель истории, только что получивший степень. Мама одобрительно всплескивает руками и оглядывается вокруг, словно призывая окружающих восхититься столь прекрасным молодым человеком. Я тоже оглядываюсь — с опаской, а потом, не увидев никого из восхищенных, еще и с облегчением. Спешу раскланяться, пока ко мне не прилепили статус ухажера, а то и жениха. Дома пусто, мама еще не вернулась от подруги, что живёт за городом. Я всё жду, когда она выйдет замуж, желая ей семейного счастья, и отчасти из корысти — вдруг у мужа окажется хорошая квартира, и я останусь один в нашей двушке. Мне надоели расспросы, надоели внимательные не взгляды даже — приглядывания. Мне нечего ей рассказать, нечем порадовать, кроме диссертации. Вспоминаю времена, когда она не чаяла увидеть меня дома живым и невредимым после институтских загулов. Теперь же её беспокоит моё примерное поведение. Ночую я всегда дома, никогда у тебя. Выпроваживаешь меня в одиннадцать, а то и в десять своим «Ванечка, тебе пора». Маюсь сутки до понедельника. У тебя и у меня каникулы, значит ли это, что я могу завалиться к тебе пораньше? Отправляю смс, ответ приходит к часу х. Не раньше, не позже. Прошедший праздник не обсуждаем, где ты был, тоже. Зато обмениваемся подарками: я, волнуясь, дарю тебе шарф под цвет твоих глаз, от тебя получаю тонкую пластину дорогого ноута. Обмен неравноценный, но может ли быть иначе? Неудержимо хочется прижаться губами к твоей руке, облизать пальцы. Нет, сначала ощутить её там, а уж потом облизать. Не знаю, как попросить, как показать своё желание спустя полгода одинаковых ласк, уже превратившихся в какой-то ритуал. Кажется, моё смущение тебя забавляет; не спешишь помочь, но и не предлагаешь чем-то заняться. Просто ждешь, наблюдаешь. Я говорю совсем не то, что планировал. — А вы? Как я могу доставить удовольствие вам? В ответ удивлённый взгляд, как-будто так, как у нас — нормально. Доводить меня до разрядки, не кончая самому. Во-всяком случае при мне ни разу. Может быть потом, после того, как я уйду. Выпроваживаешь меня всегда быстро, словно спешишь остаться один, неспроста же? — Удовольствие? Дай подумать. Звучит издевательски, я уже не рад, что спросил.Что я могу ему предложить? Рот, зад? Почему вдруг решил, что это доставит ему удовольствие? Мне-то точно, доставит. Пока всё, что я получал, было милостыней, удовлетворением моих желаний, моей похоти. Ты снисходил, позволял. Прикрываю глаза, захлёбываюсь в собственной глупости, и пропускаю момент, когда твоя рука оказывается на моей шее. Ты снова гнешь меня как когда-то, но теперь утыкаешь в свой пах. И я всё еще не верю, когда слышу: — Попробуй вот так. Расстёгиваю ставшими вдруг неловкими пальцами, высвобождаю еще не окрепший член. Приподнимаешься, позволяя стащить с тебя брюки и боксеры, протискиваешь голую ногу между моих. — Давай, Ванечка. Кто первый? Ты без рук, или я у тебя во рту? Издёвка мягкая, как конец у меня на губах. Тянусь ладонью, но ты отводишь в сторону. — Без рук, Ванечка. Совсем. Завожу руки за спину. Привычно сжимаю твою ногу коленями, кожа к коже. Конечно, проигрываю. Но получаю свой приз — солоноватый, на вкус совсем не похожий на мой. Ты стираешь следы с моих губ пальцем, как варенье измазавшемуся в нём ребёнку. А я жалею, что не видел твоих глаз. Серых, дымчатых, равнодушных?