Кукла наследника

Я историк, я знаю, что власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно, так же, как и абсолютное подчинение. Чуть больше полугода, а я уже развращён совершенно. Почти раб — не твой, своих желаний, которым сдаюсь без боя, потворствую, в которые ухожу с головой. Остатки здравого смысла кричат, что добром это не кончится, но мне так хорошо, что я заглушаю в себе чувство самосохранения и вновь спешу к тебе за дозой счастья. Ты, как и раньше, не делаешь ни шагу вперёд, не сокращаешь расстояние между нами. Позволяешь мастурбировать, иногда отсасывать, но это случается нечасто. Держишь на голодном пайке моё измученное непроходящим желанием тело. Больной, но хитрый мозг начинает искать лазейки и в конце-концов находит одну. Что не запрещено, то разрешено, не так ли? Ты не ставишь мне никаких условий, никаких запретов вне своей квартиры; за её пределами я свободен принимать решения… Распорядиться свободой решаю с отчаянием самоубийцы. Подаю заявление в университет и после собеседования занимаю должность младшего преподавателя, по-сути ассистента. Кафедра другая, но я уже с замиранием сердца жду твою реакцию. Жду, что твой, скрытый за бронёй цивилизации, нрав себя покажет. Схожу с ума от желания увидеть твои эмоции, сфокусированные на мне. Жду наказания, как признания — да, я существую для тебя. Да, я есть, да, ты меня видишь. Я, Иван Плужников, двадцати пяти лет отроду, выносливый, терпеливый, без особых примет и привычек, если не считать курения и тебя. Тебя. Тебя, к которому я иду за своей дозой счастья. — Что ты сказал? Повтори. Твой голос тих, ты смотришь на меня неверяще. Внутри всё замирает от предвкушения, от близости той самой границы, за которую мне до сих пор не удалось заступить. — Это не ваша кафедра, — мой голос так же тих и почти спокоен, но вряд ли я способен тебя обмануть — Мы не будем часто пересекаться. — Иван… Я ликую, наконец-то! Не Ванечка. -… ты понимаешь, что мы теперь не будем пересекаться совсем? «Пересекаться» звучит почти брезгливо, и я первым делом отмечаю интонацию, а потом уже смысл. Наверное так чувствует себя человек, получивший удар ножа в сердце. Сначала недоумение, потом боль, потом осознание неизбежности. — Нет… я откажусь… — мой лепет не производит на тебя никакого впечатления, но я все еще стараюсь выдрать из сердца нож. — Я останусь в школе, простите меня. Напрасно, ты открываешь входную дверь и ждёшь, когда я выйду. Подбираю сумку и, проходя мимо тебя, не выдерживаю, падаю на колени. Вцепляюсь мёртвой хваткой в твои брюки, пачкаю их не спермой — кровью из потревоженной раны. Она заливает твои ноги, пол, течет за порог. Вытекает вместе с моей жизнью. Нет, не жизнью, конечно, всего лишь сознанием. И это не кровь, а жалкие, бесконтрольные слёзы, что намочили твои колени, на которых лежит моя голова. Моё лицо между твоими коленями и рукой — между мокрым вельветом и сухой ладонью. Одна щека холодная от влаги, второй горячо, как под утюгом. Мне должно быть стыдно. Здоровый парень, а хлопнулся в обморок, как девчонка. Да и девчонку сегодня такую еще поискать. Но ни тени стыда я не испытываю, только огромное облегчение от того, что жив, и ты рядом. Бормочу «Простите, простите, простите…», пока ладонь не зажимает мне рот. Крепко, так, что я даже челюсти разжать не могу. — Ты не слушаешь меня, Ванечка. Я разве в чём-то тебе отказывал? Моё «нет» в твоей руке попыткой движения. — А всего-то и должен попросить. Это так сложно? Чуть освобождаешь хватку, и я отчаянно мотаю головой «Нет! мне не сложно, я просто хотел…» — Чего же ты добивался? Ты же знал, что меня это расстроит. Я хотел, чтобы ты признал, что я для тебя что-то значу. Твоего внимания. — Константин Сергеевич, я виноват. Что мне сделать, чтобы вы меня не прогоняли? — Иногда ты, Ванечка, бываешь удивительно туповат. Послушание — вот всё, чего я хочу. Ты заменяешь подчинение на послушание, словно мы в монастыре. Но какому Богу мы служим? Или Бог — ты? Хочешь стать им для меня? Мысли путаются под вновь поглаживающей мою голову рукой, и я снова исчезаю. Теперь уже в сон. Будишь меня в начале одиннадцатого. «Ванечка, тебе пора».