Кукла наследника

Ты позволяешь мне остаться рядом и в университете. Последнему через пару месяцев я уже не рад. Выматывает обманчивая близость к тебе в пространстве, переполненном посторонними, лишними мне людьми. Даже во время нечастых общих собраний кто-то из них загораживает тебя, отвлекает разговорами, занимает твоё время. А я лишь поедаю тебя глазами — жадными, нескромными. И если кому-то было бы до меня дело, давно бы спалился. Но профессорам я не интересен, а моих ровесников не так уж много, так что нездоровый интерес к твоей персоне остаётся незамеченным. Ты же никак на него не реагируешь, не одёргиваешь меня, не обсуждаешь нашу университетскую жизнь в то время, когда я нахожусь у твоих ног. С моей диссертацией уходит та, дорогая для меня, часть нашего общения, когда ты учишь, рассказываешь, хвалишь за толковые мысли или ругаешь за ошибки. Мне страшно не хватает «домашних заданий», которые связывали меня с тобой за пределами твоей квартиры.Сейчас же я чувствую еще большую пропасть между Иваном, теперь уже Олеговичем, и Ванечкой. Когда ты первый раз называешь меня по отчеству, я вздрагиваю от смущения, и тут же — секунды не прошло — меня охватывает чувство потери. Ты отстраняешься этим "именем для всех". Словно я для тебя один из Алексей Петровичей или Михаилов Абрамовичей, что толкутся в университетских кабинетах. Один из тех, на кого ты смотришь с хорошо скрытой, но умело распознаваемой мной скукой. К тебе относятся с привычной за годы общения настороженностью, которая в студенческой среде метко определяется как «не тронь морожено, растает». Более грубый вариант этой идиомы в стенах нашего учебного заведения не приживается, мы же все интеллигентные люди. Мне пока не доводилось увидеть тебя «растаявшим», но хорошо могу представить ласковый яд, капающий с твоих губ. Коллеги не могут простить тебе надменности, безразличия, даже вежливости, не допускающей ни грамма фамильярности. Они же не мазохисты, вроде меня, в конце концов. Не тащатся от унижения, не ищут себе хозяина. А ведь ты унижаешь самим своим присутствием — легко, почти незаметно, а главное, не пойми как. Ну мало ли необщительных людей? Нечаянно слышу разговор за твоей спиной о том, что тебе не средние века Европы преподавать, а новую историю России. И что-то там про «Мемориал». Наверное, они правы, и история твоей семьи со всеми её трагедиями и предательствами могла бы лечь в основу очередного фильма про утомленных солнцем. Гнетёт ли тебя этот груз? Или ты сам палач, усмирённый относительно вегетарианским временем? Чувствуешь ли ты ценность чужой жизни? Моей? Вопрос заседает у меня в голове здоровенной занозой, и скоро серое вещество начинает воспаляться и нарывать. Я покупаю в одном из секс-шопов плеть и приношу её к тебе. Не знаю, как попросить, и с зарождающейся паникой смотрю на рюкзак, где свернулась клубком гремучая змея. Сегодня у меня никаких домашних дел, поэтому сразу после ужина я мою посуду и подбираюсь к тебе поближе. — Что, Ванечка? шахматы или кино? Шахматы недавнее наше увлечение, особенно ценное тем, что наполняет смыслом возникшую между нами тишину. Я довольно сильный игрок и часто выигрываю, вызывая у тебя что-то, похожее на азарт. Какие-то его отблески в заупрямившихся глазах, в порозовевших скулах. Словно огонь, спрятанный внутри, выходит наружу слабым жаром. Я мечтаю увидеть этот огонь, мечтаю понять, полыхает он или тлеет. Набираюсь смелости: — Шахматы. Сыграем на желание? Похоже, мне удалось тебя удивить — твои брови взлетают, словно чайка взмахнула изломанными крыльями. И тут же понимающая усмешка, снисхождение к моей слабости. Да, Константин Сергеевич, вы правы, так мне легче будет попросить. — Хитрый Ванечка. Расставляй фигуры. О, да, я хитрый, ведь в любом случае окажусь в выигрыше: осмелюсь ли высказать своё желание, или услышать и выполнить твоё. Партию выигрываю довольно легко, в глубине души подозревая, что ты поддался. — Мат. Я выиграл. — И что же ты хочешь, умный мальчик? В этот головокружительный момент я почти забываю о плети; мой изголодавшийся организм кричит — возьми меня! Трахни, выеби! Вставь, наконец, свой член, засунь его в меня по самый корень! Спусти в меня! Сделай своим! Сладкие, грязные ночные видения проносятся в душе вихрем, оставляя после себя руины самоконтроля. Со стоном подползаю под твою ногу, вдавливаю её в пах со всей силы. Пересохшие губы шепчут: — Я хочу боли. Ползу к рюкзаку. Отпускаю голову, отдавая себя инстинктам — тем, что заставляют меня нырнуть внутрь и ухватить плеть зубами. Кожаный вкус рукоятки, вкус давно умершего животного, химии и краски заполняет мой рот. Тащу добычу к тебе, змеиный хвост разматывается, скользит по паркету. Несмело поднимаю глаза, боюсь увидеть в твоих отказ. Но ты улыбаешься, чуть напряженно сдвигая уголки губ, ты не сердишься. — Хочешь, чтобы я тебя наказал? но за что? Ты издеваешься. Теперь я должен придумать проступок и убедить тебя, что заслуживаю наказания? Ну нет, мы так не договаривались, и я не ведусь на твои разводки. Упрямо вталкиваю рукоятку в твою руку, и не разжимаю зубы, пока твои пальцы не сжимаются на чёрной коже. — Моё желание. Вы проиграли. Смотрю, как пальцы растирают оставленную мной слюну, как по-хозяйски охватывают девайс. — Ну что же. Проиграл, так проиграл. Раздевайся и вставай к стене. Быстро скидываю одежду, а вот со стеной выходит заминка. Ладони вспотели, и я боюсь оставить следы на тёмно-зелёных шелковистых обоях, вспоминая вдруг отпечатки пальцев на бутылке, которую я когда-то тебе подарил. Но это не единственная трудность. Там, где не стоит мебель, стены увешаны картинами и фотографиями. Кладёшь конец моему замешательству, нагибая меня под одной из них. Вернее, рядом, так, что я упираюсь в выцветший снимок более чем столетней давности. Мужчина с бородой и кокетливо завёрнутыми кончиками небольших усов, чей молодцеватый вид не соответствует скучному партикулярному мундиру, дама, в так же противоречащем яркой юности чёрном строгом платье. Я видел это фото много раз, но только теперь, упёртый в него носом, замечаю детали. То-ли предстоящая экзекуция делает меня сверхчувствительным, то-ли наоборот, сознание стремится отвлечься от грядущей боли, но мой взгляд словно приклеивается к этой парочке твоих далёких предков. Прежде чем ударить, ты ощупываешь мой зад, словно оценивая его возможности. Рука горяча, но за этим жестом я не чувствую никакого эротического подтекста — так придирчивые покупатели продавливают диваны и матрасы в ИКЕЕ. Ты не предупреждаешь, не просишь считать. Бьёшь неожиданно и сильно. Не обращаешь внимания на мой вскрик, продолжаешь, смещаясь вниз, тянешь боль от плеч до задницы. Когда минуешь поясницу, картинка перед глазами начинает расплываться. Я цепляюсь за насмешливый взгляд твоего предка, но слёзы смазывают его фигуру в темное пятно. Два тёмных пятна тех, чьи отцы драли крепостных на конюшне.