Кукла наследника

Плеть ложится острой гранью наслаждения и отчаяния. Достаточно малейшего движения, чтобы столкнуть меня в эйфорию, и я всем существом жду его от тебя, задавив здравый смысл и позабыв всё, что было до. Мои надежды остаются несбыточными. Я чувствую руку, не ласково, а словно с любопытством ощупывающую вздувшиеся полосы на моей коже. Ты не добавляешь физической боли, но внутри всё скручивается узлом, а из глаз начинают течь невыплаканные во время порки слёзы. Они скользят по щекам, капают с носа и подбородка. Я не могу повернуться, не хочу, чтобы ты видел, но куда я денусь? Порка окончилась, моя поза нелепа. Она не была бы такой, если бы ты захотел продолжить, чуть прогнул бы меня в пояснице для лучшего доступа, подхватил под живот — может быть. Но ты, успокоенный осмотром моей шкурки, молча отступаешь. С трудом оторвав от стены руки, нагибаюсь за брошенными на пол штанами. Разгибаюсь, встречаюсь взглядом с выцветшими глазами твоего предка, и сейчас он кажется мне гораздо более живым, чем я сам. Я должен спросить, должен, наконец, услышать правду. Свой приговор. Стираю влагу с лица, оборачиваюсь. — Вам не понравилось? — А тебе? Получил то, что хотел? Мотаю головой: — Это должно было быть общим удовольствием. Но я вижу, что вам не понравилось. Значит, и мне тоже. — Ну… я бы сказал, что это не моё. — И секс? Вопрос сам срывается с губ, и стыд накрывает с головой. Вижу себя твоими глазами — зарёванного, покрасневшего, со слипшимися от пота волосами и, дьявол меня возьми, напрягшимися сосками и вздыбывшим штаны членом. Задумчиво постукиваешь себя указательным пальцем по губам, склоняешь голову к плечу, словно решаешь, что со мной делать. То-ли прогнать, то-ли… Нет, это вряд ли. Не царское это дело — в заднице ковыряться. Да и сечь тоже. Для этого у господ специальные люди были. — Ванечка, если тебе это нужно, я не против. Есть специальные клубы и люди. Слово в слово повторяешь мысль мою. Да, есть такое, пробовал, знаю. Игрушечная принадлежность, ничего, о чём будешь помнить, выйдя за дверь. — Вы не были бы против, если бы, я с кем-то…? — А ты разве нет? Я думал, у тебя есть парень. Ты же молодой, здоровый мужчина. Хватаю воздух, как рыба, вытащенная из воды. И, как рыба, задыхаюсь. Мне не нужен воздух, мне нужно море моих иллюзий. Моя избирательность, моя преданность, моя аскеза оказываются для тебя несуществующими. Ты настолько коварен, или настолько ненаблюдателен? Не могу поверить, не знаю, как реагировать. Зачарованность спадает, как ветхая, изношенная одежда. Тебе тоже далеко до старости, и на здоровье не жалуешься. Но я-то внимательно слежу за тобой, и присутствие другого в твоей квартире точно бы унюхал. А значит, никого постоянного. Кроме меня, дурака, упорствующего в своём постоянстве. Ревность. Ужасное, выматывающее чувство. Удавка на горле. Почему не раньше, почему я был так уверен в том, что единственный? Сейчас я понимаю причину этой уверенности, и она до нелепого проста — я просто не хотел об этом думать. Неплохое, в общем, умение, не думать… Если бы еще реальность не вламывалась, как пьяный в переполненный автобус. И не захочешь, а заметишь. Я бессовестно прогуливаю занятия и не прихожу к тебе неделю, сказавшись больным. И это вовсе не ложь, ведь здоровый человек не будет неделю торчать возле подъезда, спрятавшись за деревьями, ждать, выслеживать. Иван задаёт Ванечке коварные вопросы, старается сбить, запутать. Ванечка кивает — Да, возможно именно сейчас у него никого нет, но… Но удавка сжимает горло, мешая дышать. Телефон взрывается трелью, когда ты проходишь мимо, не замечая меня за выступом арки. Не сразу понимаю, что это твой звонок — только когда ты останавливаешься и в недоумении оглядываешься, услышав знакомую мелодию. Никогда Штирлиц не был так близок к провалу. Нервы сдают, я начинаю хохотать как безумный, не останавливаюсь даже когда начинаешь трясти меня за плечи. — Ваня, в чём дело? Почему ты здесь? Господи, да что с тобой? Ты пьян? Пьян. Прекрасное, универсальное, всеобъемлющее и всё объясняющее. Увы, но нет. Это просто нервный срыв у кандидата наук. Мне кажется, или ты действительно напуган? Мне хотелось бы. И чтобы пресловутые бабки у подъезда смотрели и шептали вслед. Но те давно повывелись вместе со скамейками у подъезда, как жаль, как жаль. Без свидетелей затаскиваешь меня в квартиру, усаживаешь на диван и через минуту сердито суешь мне стакан воды. Пью. Обессилено откидываю голову и закрываю глаза. Мне так плохо, что даже не стыдно. Слышу, как ты вздыхаешь, и через мгновенье рука ложится на лоб. — Да ты горишь. Еще бы. Коммунальные службы додают план по батареям, а я одет для многочасовых бдений на мартовском ветру. Так и сижу, запакованный. Наверняка затоптал твой ковёр, но ничего, у тебя чудо-пылесос, потом отчищу. Твои очки сверкают слишком близко, слишком ярко, и я снова прикрываю глаза. Ты стаскиваешь с меня шарф и куртку, а затем впервые опускаешься передо мной на колени. Жалко, что я так устал — совсем не могу шевелиться, даже поднять голову… Снимаешь ботинки, укладываешь на диван. Действительно жарко. Просыпаюсь от жажды и не сразу могу понять, где я. Должен бы испугаться, но нет сил. Тихо лежу, пока воспоминания не обретают чёткость. Это твоя спальня, твоя кровать. Твои простыни, мной же выглаженные. Всегда белые, как и твои рубашки. Гладить рубашки ты мне не доверяешь, и правильно делаешь. Я ношу их в дорогую прачечную, к счастью расположенную в соседнем доме. Мысли начинают уплывать куда-то в сторону, но окончательно вырубиться мне мешает жажда. Или удавка на шее сделала своё дело, передавив гортань? Где ты? Пытаюсь позвать, вместо слов хрип. Но ты слышишь, просовываешь руку под шею, приподнимаешь. — Пей… Пью. Не убирай руку. Пожалуйста. Снова просыпаюсь. В твоей кровати, на твоих простынях, на твоём плече. Реальность та еще сука. Как долго я мечтал об этом, а вот теперь лежу овощем, и мокрый, как мышь. Заметив, что я проснулся, ты откатываешься, садишься рядом. На тебе домашние брюки и футболка, на которой мокрое пятно от моих волос, и я думаю, как же тебе это должно быть неприятно. Встаёшь, пропадаешь из поля зрения. Возвращаешься с ворохом белья. — Ванечка, нужно перестелить. Ворочаешь меня, голого, вялого. Температура упала, но слабость ужасная, и горло болит. Сухое белье приятно холодит кожу. За окном голуби курлыканьем разгоняют ночь.