Кукла наследника

Паша мальчик хороший. Ненавязчивый, необидчивый, умеет сам себя занять. Можно сказать, идеальный для меня вариант. Я с ним уже второй месяц и почти привык к его присутствию рядом, как привыкают к удобной одежде — трикотажной рубашке, например, в которой и в мир, и в пир, и в добрые люди. Вздумай я показать Пашу маме, думаю, он бы ей понравился. Ну и секс — столько секса у меня давно не было. Раскрутить мальчика на активную жизненную позицию так и не удалось, как я не старался, но даже эта ложка дёгтя не сильно портит наш интим. Паша ждёт меня после лекций, но я шлю ему эсэмэску с отбоем. Внеплановое собрание в деканате по какому-то глупому поводу, но разве это важно? Ты будешь там. Я пока держусь, не звоню, не подхожу, не делаю ничего, о чём просит душа. Я думал, что задохнусь, но то, что происходит со мной, не похоже на удушье. Ничего такого особо мучительного. Скорее я похож на осеннюю траву. Как ни поливай, как ни удобряй, а она жухнет. Паша пока не замечает, газон, на котором он раскинулся, кажется ему по-прежнему зелёным и мягким. Это от неопытности, это пройдёт. Я всего лишь первый на дороге его разочарований, будут еще, как были у меня. Будут, пока — и если — он не наткнётся на тебя. Кто станет для него тобой? Водой и хлебом, смыслом и безрассудством, болью и счастьем? Скорее всего будет проще, обыкновеннее и, наверное, лучше. Правильный парень, у которого не течёт крыша, полюбит его так, как он этого заслуживает. Ведь он хороший мальчик. В прошлый раз я облажался — пришёл заранее, и ты оказался сзади, да еще за человеком-горой Нефёдовым. Поэтому немного опаздываю, занимаю место, с которого тебя хорошо видно. Вникать в речь декана мне ни к чему, я мелкая, безответственная сошка. Всё моё внимание — тебе. Был бы мой взгляд, как язык у хамелеона, я бы бросил его в тебя и слизнул. А так остаётся только облизывать. У тебя новые очки, ты еще к ним не привык, и пальцы рефлекторно поправляют дужку, задерживаются на ней — и вдруг усталым нервным жестом потирают висок. Медленно, словно нехотя оборачиваешься, взгляды встречаются, сталкиваются где-то посередине разделяющего нас пространства. Не выдерживают удара, осыпаются; мы провожаем их трауром приспущенных ресниц. До конца собрания я жду от тебя знака, намёка. Мне достаточно будет малейшего, легчайшего, чтобы ползти к твоим ногам. Ну пожалуйста, ну что тебе стоит. Моя гордость будет сыта и крохой. Какая, к дьяволу, гордость? Просто слово, за которое я уцепился, чтобы окончательно не потерять себя. А теперь цепенею от страха, что в твоей камере находок моей потере не найдётся места. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Собрание закончилось, профессура потянулась на волю. Я застываю у двери, тебе меня не миновать. Приходит безумная мысль рухнуть на колени, уткнуться лбом в твои. Мысль такая яркая, такая отчётливая, что у меня слабеют ноги. Все решает-спасает секунда — ты киваешь мне: «Иван Олегович». Выдыхаю. Выныриваю. У выхода настигает испуг — а что, если Паша не ушёл, что, если ждёт? С него станется. Обшариваю двор с высокого университетского крыльца, не нахожу, называю себя везунчиком. Ты без машины — то есть совсем. Ездишь на такси, но сегодня тебя везу я. Твой шофёр, а хочешь, и всё остальное. Только бы рядом. Ты молчишь, но так и лучше. Как-будто не было этих полутора месяцев. А и были ли? Не помню. Тело стонет от голода, словно и не кончал с тех пор, как расстались. Ты позволяешь прикоснуться, взять в рот, скользить по тонкой нежной коже, растягиваемой изнутри прибывающим желанием. Строгость, наказание, всё потом. А сейчас только тихое «Ванечка».