Кукла наследника

Всё возвращается на круги своя, но ненадолго. Неделя уходит на то, чтобы расстаться с Пашей. Наполненность тобой делает меня эгоистично бессердечным — да, Паша будет страдать, но что в этом нового? Я тоже страдаю, нас, таких страдальцев, тьма. В каком-то смысле это даже справедливо, и так думает и чувствует большинство. Начинаем роптать на судьбу только в случае вопиющих перекосов, когда одному чайной ложкой отмерено, а другому половником, да не одним. Так что полтора месяца горячей ебельки, тем более в одни ворота… То, что приходится себя уговаривать, настроения не прибавляет, и я всё оттягиваю разговор. Но Паша не даёт такой возможности, словно что-то почуяв. Обвал сообщений ни о чём, просто проверяет, здесь ли я, доступен ли. Отвечаю на каждое третье-четвёртое, заставляя гадать — занят или? Как-то так устроено, что парни всегда, какими бы тупыми они ни были, чувствуют это «или». Паша совсем не глуп, но не может удержаться, трогает меня как больной зуб. Операция по удалению меня из Пашиной жизни проходит без заморозки, зато быстро. Из анестезии — водка, фронтовой вариант. Моя анестезия — ты. Я звоню, прошусь прийти в неурочный вечер. Ты недоволен, но разрешаешь, даже не спросив о причине. Уверен, что не посмею явиться просто так, потому, что захотелось. Даже попросив. Что я чувствую сейчас, каждым шагом, каждой секундой приближаясь к тебе? Радость и страх, красные и чёрные волокна, свитые в канат. Признание, наказание — каким оно будет? Не оттолкнёшь же ты не меня, верно? Конечно, не оттолкнёшь, ты же знаешь, что для меня нет никого, ничего, кроме. Конечно, не отталкиваешь. Даже слегка сжимаешь подбородок, заставляя поднять голову. — Встретимся послезавтра в театре. Вот твой билет. Какой билет, какой театр? О чём ты? Да слышал ли ты меня? Пока я ошарашенно моргаю, ты идёшь к столу и возвращаешься с билетом. Опера… В эту минуту понимаю, как мало я о тебе знаю. Как много — каждый жест, модуляции голоса, интонации, даже запах; так собака знает хозяина. Но с собакой ходят гулять, на выставки, собака встречает гостей. Ты же только гладишь или наказываешь, но никогда никому не показываешь. И вот теперь театр. Моё признание тут же теряет всякую значимость, оборачивается сущей ерундой, недостойной обсуждения. Это и стыдно, и обидно, но главное — приносит мгновенное облегчение. Мои переживания по-прежнему мало стоят, и всё, что от меня требуется - перестать страдать никому не интересной фигнёй. Ну что, Ванечка, хотел, чтобы тебя выгуляли на публике? Мечты сбываются. — Нина. Иван. Вот так, без подробностей. С той только разницей, что Нина держит тебя под руку, и встретились вы явно не в фойе. Меня показать не стыдно — принаряжен в единственный, но дорогой костюм и даже пострижен. Вы очень похожи, я мог бы принять её за твою сестру, если бы не знал Ольгу по семейным фотографиям на стенах. Тот же оттенок волос, такое же тонкое лицо с глубокими тенями глазниц. Ухоженная, но слишком сухая кожа с обещанием скорых морщин. Тип Шарон Стоун, только без сексапила. Ну если можно такое представить. Пожалуй, старше тридцати. Тридцать пять? Нина вежливо улыбается, не выказывая удивления, а это значит, что ты говорил ей обо мне. Что? Улыбаетесь вы с ней тоже похоже, не сверкая голливудским оскалом, лишь поднимая уголки губ. Я тоже пытаюсь, но попытка проваливается, лицо словно онемело, да и сам я деревянный. Солдат Урфина Джюса до того, как ему сделали доброе лицо. Ты смотришь на меня неодобрительно — ай-яй Ванечка, как некрасиво, как невежливо. Ведёшь нас в буфет, мы пьём там шампанское, потом и в антракте. В зале ты сидишь между нами, но интересует тебя только ебучий Доницетти со своей ебучей Лючией. Я же пребываю в ледяной пустыне, в горестном безмолвии, в которое музыка вторгается лишним, раздражающим шумом. Как-то вяло, заторможенно думаю о том, что не хочу жить. Три мучительных часа истекают, ты вызываешь такси. Осталось потерпеть десять минут, и свободен. От Паши, от Константина Сергеевича. Небольшое усилие, и от себя. Вряд ли получится так кроваво, как у Доницетти*, но есть ли дома верёвка? Нина заворачивается в палантин такого тонкого меха, что кажется бархатом. Темно-серый, очень ей идёт. Теперь уже ты поддерживаешь её под локоток. Но прежде, чем уйти, в тот момент, когда женщина отвлекается на себя в зеркале, вкладываешь мне в руку ключ. — Жди. Первый раз я здесь без тебя. Раскрываю шкафы, сую нос всюду, куда могу. Везде знакомый порядок, мной же наведённый. Никаких секретов, только плётка — однажды использованная и забытая. Эти бессмысленные метания помогают продержаться до твоего прихода. Ты появляешься через час, а это значит, что только отвёз, возможно, даже не поднимался. Сам себя не помня, срываю рубашку, чтобы между твоими ладонями и моей кожей не было преград. Гладишь плечи, шею. — Поговорим? Готов слушать? Киваю. Не готов, но тебя это не остановит. — Ванечка, Нина — моя невеста. Мы знакомы давно, и через два месяца свадьба. Спросить не получается, но ты читаешь вопрос в моих глазах. — А ты? Ты — мой послушный мальчик. И я не собираюсь с тобой расставаться. — А Нина? Гладишь по щеке. Улыбаешься. — Для пажа ты, конечно, староват… Но она понимает. — Хотите сказать, что я должен и ей подчиняться? — Ты не должен. Это целиком твоё решение — уйти или остаться. Но я бы хотел, чтобы ты остался. А Нина… она будет здесь хозяйкой, но не тебе. — Я… я не понимаю. Поджимаешь губы, отстраняешься. Считаешь, что дал исчерпывающие объяснения. А впрочем да, дал. Я — слуга, игрушка. Слугу ты разделишь с женой, игрушку оставишь себе. И почему бы Нине возражать? Ты ведь меня не трахаешь. Тебе не это нужно, а моя беззаветная, собачья преданность. Ты не садист, нет. Мои мучения тебя не радуют и не огорчают. Ты причиняешь боль, прощупывая пределы, проверяя свою власть надо мной. Чем сильнее боль, которую я терплю для тебя, тем больше власть. Сегодня ты отодвинул границы слишком далеко, и я… я ломаюсь.