Верни меня к жизни

      Освальд никогда не нравился людям. С самого раннего детства, когда ему пришлось впервые столкнуться со сверстниками, они сразу невзлюбили мальчика, стоило им его лишь увидеть. Был ли в этом виноват неординарный внешний вид — ведь дорогая матушка считала, что сын всегда должен выглядеть идеально, но ее понятие этого самого идеального не совсем вписывалось в общепринятое понятие нормы. Или во всем был виноват на тот момент скромный характер, Освальд этого не знал.       Вероятно, все в целом. Одна незначительная деталь вряд ли может изменить отношение окружения к человеку, но, если этих деталей будет слишком много, то все они сложатся в единый пазл, на котором красными буквами будет выложено «я не такой как вы, пожалуйста, исправьте это».       Освальд был этим пазлом. В нем было бесконечное множество этих самых деталей, и они яркими пятнами нервировали других детей.       Возможно, если бы в тот момент, когда самый старший ребенок в его классе подошел к нему и толкнул так, что Освальд упал в грязную лужу, он встал и толкнул в ответ, возможно, тогда бы не было последующих лет унижений. Но Освальд тогда, как считала его матушка все последующие годы, в действительности был хорошим мальчиком. Настолько хорошим, что в секунду, когда новые штаны намокли и слиплись от грязи, не смог даже встать. Лишь смотрел перед собой застывшим непонимающим взглядом. Освальд не мог подумать, как можно причинить кому-то вред просто так, не имея на то абсолютно никакой причины.       Почему дети в школах вообще обижают друг друга? Чтобы закрепить свой авторитет хулигана? Чтобы выместить на ком-то собственную боль, оставленную жестокими родителями? Принцип «обидь, пока не обидели тебя»? Обычное выживание в социальной среде, естественный отбор. Сильные всегда обижают слабых. Это нормально.       Этот вопрос для Освальда был понятен. Он и сам чувствовал эту странную потребность ударить кого-то, когда его перед всем классом начинал унижать учитель. Мальчику казалось, что если он это сделает, то будет не так обидно, не так больно. Что, если передаст эту боль кому-то другому, то избавится от собственной.       К сожалению, это работало не так.       Освальд не мог понять, почему именно он. Потому что он был самым невысоким и самым щуплым? Это неудивительно, ведь у них было настолько мало денег, что сон без ужина уже давно вошел для него в привычку. Потому что из множества детей единственный, кто носит костюм, а не джинсы и свитер? Каждый раз ему приходилось отмывать с него пятна травы и грязи, а после этого заново гладить. Нет, однозначно нет, не могут же тебя ненавидеть лишь за то, как ты одеваешься? Или могут?..       Освальд не понимал.       Может быть, он делал что-то не так? Ведь он был вежливым, не ругался, как это делали другие мальчики, не бил девочек (в школе они вообще были ему безразличны, он задумался о них уже будучи в академии), не пытался устроить скандал.       Хорошо учился, и у Освальда была догадка, ведь он знал, что, как правило, умных никто не любит. Глупых людей большинство, разумеется, если рядом найдется хоть кто-то один поумнее, это большинство решит подавить его, так как «а не надо быть умнее нас, ты же не лучше, будь таким же, как все, и не выпендривайся».       Даже девочки (которых Освальд не трогал вообще, даже не смотрел в их сторону, ни разу не поговорил за всю младшую школу), и то презирали его, каждый раз вставляя какое-нибудь гадкое слово.       Младшая школа была для Освальда истинным адом, потому что это тот самый период, когда жестокость детей достигает своего пика, так как они еще не осознают, какой ущерб приносят друг другу. Именно в это самое время решается максимально важный для ребенка вопрос — сломалась ли его психика под гнетом жизненных обстоятельств.       Можно ли сказать, что первые ростки психопатии зародились в Освальде еще тогда, когда он пытался отстирать свой последний костюм от пятен розовой краски, которую вылили на него на школьной площадке, а потом, когда понял, что краску не отстирать, от костюма пришлось избавиться?       А можно ли сказать, что Освальд был не совсем нормальным с самого своего рождения, и именно поэтому другие дети, видя, что их ровесник как-то отличается от них не внешне (хотя внешность — это то, за что дети цепляются в первую очередь, если решают завести себе мальчика для издевок), но внутренне. Может быть, маленькие создания, которые слишком чувствительны к окружающему миру, с самого начала почувствовали в его взгляде то безумие, которого не было у них, и таким образом решили защититься от него заранее.       Сейчас ответить на этот вопрос конкретно уже невозможно. Если Освальд и задумывался об этом, то только в детстве, потому что, когда подрос, важность этого вопроса пропала. Остались лишь факты.       Факты, что в какую бы школу Освальд не перешел — среднюю, старшую или музыкальный класс — это было совершенно не важно, так как издевки не прекращались нигде. И единственные мысли, которые посещали голову Кобблпота, были лишь о том, как бы их прекратить.       Переломный момент наступил в последнем классе старшой школы. Последние два класса вообще самые мучительные для любого школьника, так как в них все решает лишь авторитет. Которого Освальд не имел. Он по-прежнему был объектом для чужих издевок, сильные парни считали его мальчиком для битья, а девочки презрительно фыркали рядом.       Казалось бы, Кобблпот лишь бледная тень в черном костюме, его вообще не должны замечать. Но словно по ироничному контрасту он один единственный выделялся в толпе. Был ли виноват в этом его внешний вид или переломанный к тому моменту разум, совершенно не важно.       Тот самый переломный момент наступил в тот миг, когда Освальд оказался один посреди школьного спортивного зала с бассейном. Когда одноклассники кругом обступили его, зажав плотным кольцом, а Освальд стоял, едва не падая в воду. Он не умел плавать. Ему было страшно. Он не верил, что эти «нормальные» люди столкнут его. Не удивился бы, если бы его столкнул тот самый огромный парень, который был в футбольной команде, у того явно что-то не так с головой. Не удивился бы, если бы его толкнула та стерва из параллельного класса, потому что она всегда верещала на своего парня так, что было понятно, с мозгами у нее не все в порядке.       Но люди, от которых он этого не ждал. Те, кто по определению не склонны к любого рода насилию — дети, которые не показывали признаков того, что из них вырастут будущие маньяки и убийцы. Вот, кто в итоге столкнули Освальда в бассейн, несмотря на его мольбы и заверения, что он не сможет выплыть.       Зачем? Им просто показалось это забавным. Это было весело и смешно. Кто-то крикнул «пусть Пингвин полетает», и он явно тоже был не очень умен, иначе бы знал, что пингвины не умеют летать. А Освальд не умел плавать.       Гнусное прозвище. Много кто ходит в костюме, множество людей имеют черные волосы. Ну и может быть, возможно, он действительно был настолько уродливым внешне, как об этом любили напоминать девочки, хихикая рядом. Но Освальд явно не был таким единственным во всем мире. Однако эту омерзительную кличку получил только он.       Они бросили его в бассейне, оставив барахтаться и захлебываться хлоркой, а Освальду в тот момент было абсолютно плевать на гордость, он лишь продолжал умолять «пожалуйста, я ведь не умею плавать!» Его столкнули в том месте, где пол бассейна уходил вниз, и по иронии судьбы в каком-то жалком школьном бассейне на полном серьезе мог утонуть один из учеников.       Было бы так же весело, если бы его труп, всплывший спиной кверху, нашли на утро. Было бы весело, если бы началось расследование, и всех виновных посадили бы, пусть даже они все еще несовершеннолетние. Это на самом деле было бы весело.       Но Освальд все же не утонул. Его вытащил школьный уборщик, который как раз выполнял свою работу. Он даже напоил его чаем после этого, пока Освальд, плотно сжав посиневшие губы, молча смотрел в стену напротив и не отвечал на его вопросы о том, как оказался в таком положении.       Уже идя домой в промокшем насквозь костюме во время холодного ноября с прилипшими на лоб волосами и уже заранее начиная пускать из носа сопли, Освальд достал из кармана пачку сигарет, которую из благих намерений сунул ему уборщик, и задумался. Вряд ли они на самом деле осознавали, что могли убить его, и даже если бы у них получилось, они бы сказали «настолько неудачник, что даже из бассейна не смог выплыть и, как дурак, утонул». Но факт оставался фактом — его действительно чуть не убили.       Как просто одним жестом, легким толчком можно лишить человека жизни и последствий бы не было никаких — ведь Освальд жалкий неудачник, никто бы не скорбел после его смерти. Разве что матушка.       Как все оказывалось просто — один человек мог взять и убить другого. Ни за что. Без причины. Не являясь при этом серийным маньяком, офицером полиции или безумцем — в общем имея на то реальные основания. Будучи никем. Сделав это просто так.       Зачем?       Как и в детстве, Освальд не мог найти ответ.       Нет, конечно, Освальд не пошел убивать в тот же вечер, чтобы узнать, какого это, чтобы понять, что мир перевернулся, почувствовать что-то новое внутри себя. Он лишь задумался. Сделал очередной вывод из череды бесконечных фактов. Возможно, его мозг изначально работал не совсем так, а может и нет, но этим вечером Освальд получил действительно интересную пищу для размышлений.       О том, что убить можно и просто так, не имея на это причины.       Вечером он лишь слег с простудой, а через две недели едва не умер от пневмонии. Но врачи боролись за его жизнь как за нечто предельно ценное, и потому Освальд Кобблпот продолжал жить.       На самом деле, Освальд даже не помнил, кого убил впервые и почему это сделал. Это произошло как-то само собой, и он не собирался выделять это событие, как что-то особенно важное в своей жизни. Это было настолько само собой разумеющееся для него (ведь даже дети способны утопить своего одноклассника, почему тогда взрослый мужчина не может всадить нож в горло незнакомцу), что Освальд даже не придал этому значения. Просто мог это делать, это было почти обыденностью. Главное, чтобы об этом не узнала мама, а вот все остальное уже не так важно.       Кобблпот не понимал, почему многие из кругов мафии так носятся со своими первыми убийствами, придают им форму, оправдывают ими свои детские травмы. Для него это было лишь действием, не несущим за собой ничего ценного для сердца.       Многим психопатам повезло. В их жизнях появлялись благословенные психотерапевты. Они проводили с ними сеансы психотерапии, объясняли то, что они не понимали. Пили антидепрессанты и нейролептики, и жизнь практически не отличалась от жизни большинства. Да, у них было иное мировосприятие, но они все понимали, у них была помощь.       Освальд не понимал. Он жил собственным осознанием мира и расстраивался каждый раз, когда оно не совпадало с мнением большинства. Как, например, с Джимом Гордоном. Детектив наотрез отказывался признавать его мнение, потому что оно отличалось от общепринятого.       Вместо психотерапевта у Освальда была Фиш Муни. Она говорила: «Освальд, мальчик мой, ты же знаешь, что все, что я делаю, я делаю ради тебя». И каждый раз улыбаясь и отвечая ей, думал, что ради себя же он убьет ее.       Освальд никогда не нравился людям. Они не понимали его, а он не мог понять их. Хоть и вырос больным психопатом, он все же по-прежнему оставался человеком. И любому, даже больному человеку, всегда хочется, чтобы его любили. А в особенности тому, кто за всю жизнь не познал от окружающих ничего кроме унижений и отвращения.       Мог ли Освальд признаться самому себе, что любил Викторию лишь потому, что она оказалась единственной, кто был к нему добр? Кто не кривился, глядя в глаза, не морщил нос, оглядывая с головы до ног. Кто с интересом улыбался, слушая, как прошел его день.       Любил ли он ее на самом деле? Или лишь оказался зависим от нее? Одержим. Освальд не знал. Не понимал.       С детства Кобблпот не знал, как должна выглядеть настоящая любовь, какое лицо она носит. Забота ли это о том, чтобы кто-то пообедал. Или отсутствие осуждения, когда твою истинную сущность неожиданно раскрыли? Это милые подарки и цветы. Или это сокрытие чужого убийства?       Он убеждал самого себя в том, что любит ее, а как он мог иначе? Все его существо тянулось к киллеру, хотело прижать, в буквальном смысле запихнуть в себя, чтобы она больше не могла его покинуть. Это любовь или одержимость?       Освальд хотел дотронуться до Виктории. Потому что она боялась прикосновений, не переносила их, ненавидела, когда кто-то был рядом, это нервировало ее, сводило с ума, он видел в ее глазах безумие. И именно поэтому постоянно пытался коснуться, был рядом, нарушал ее личное пространство, обнимал, касался руки. Он хотел ее. Хотел сделать больно (он же садист, как бы он сам это не отрицал) или же наоборот хотел стать кем-то, кто существует вне ее страха.       Кобблпот хотел стать кем-то для нее… кем?       Это любовь?       Он видел, что Виктория не слишком-то и боится его, нет, только не его. Освальд не знал, почему, и не хотел знать, ему было все равно, главное, это твердый факт. И он его устраивал. Поэтому Освальд мог касаться Зсас без последствий. Поэтому мог хотеть и страстно желать.       Сходить с ума.       Это любовь или похоть?       Освальд был готов убить за нее. Кого угодно, для него убийства вообще не входили в ранг чего-то особенного. Подумаешь, одной жизнью меньше, и что дальше? Другое дело — вдруг рядом с Викторией, убийство лишь ради нее уже казалось чем-то интимным и до жути заманчивым.       Это любовь или психопатия?       И что Кобблпот получал в итоге? Что был как безумный психопат, готовый ради этой девушки пойти на что угодно, даже на то, что неприятно или попросту не нужно. Был одержим ею, желанием обладать всей ее волей, душой и даже телом. Освальд (ему даже себе не хотелось этого признавать) был холоден к подобного рода удовольствиям (а кто бы не был при том количестве девушек, что оскорбляли его внешность), но с Викторией он чувствовал, что эта часть жизни оживает и требует того, чего он все это время лишал ее.       «Я хочу тебя», «хочу, чтобы ты была моей», «чтобы весь твой разум был заполнен одним лишь моим именем», «хочу чувствовать, что ты любишь меня», «хочу, чтобы ты любила меня»…       Это жалкое «я люблю тебя», что Освальд так позорно чуть не выдал ей, вовремя опомнившись. Как он мог такое сказать? Не мог же заверить в том, в чем сам не был уверен.       Нет, Освальд по-прежнему твердил самому себе, что любит Викторию. Но любовь ли это на самом деле? Любовь или зависимость? Наркотики вызывают у наркоманов все те же чувства, но это совершенно разные вещи.       И что еще хуже, о чем Освальд старался не думать, но эта мысль все не выходила из головы. А любит ли его она?       Кобблпот не знал. Потому что не понимал, что значит любить, а поэтому не мог понять, что чувствует к нему Виктория. Он был мастером играть на чужих эмоциях, чувствовать, что происходит в сердцах людей, а затем умело манипулировать ими. Но все его умения внезапно пропадали, когда Виктория оказывалась рядом с ним.       С другой стороны, Освальду было на это плевать. Как было плевать на все ее фобии, и он дотрагивался до нее, чувствуя болезненную дрожь, так и было все равно на ее чувства к нему.       Потому что Освальд хотел Викторию сам. А если хотел, значит получал то, чего хочет. Любовь ли это? Плевать на чувства другого ради своих собственных. Освальд сомневался. А потому не желал обманывать.       Было ли все то, что он чувствовал к ней, любовью, одержимостью, зависимостью, болезнью или простой похотью?       Освальд не понимал. Он никогда не нравился людям, но он нравился одной исключительной, не очень нормальной убийце, и пока она была рядом, ему было плевать на то, как это называется и правильно ли все это. Это столь же бессмысленно, как пытаться разобраться в том, почему он убил в первый раз?       Просто так. Так было нужно. Это был простой доказанный твердый факт.       И прямо сейчас, как и годы до этого и, возможно, потом, ему нужна была одна лишь только Виктория.

***

      Кафе до отказа заполнилось людьми. Молодые мамы с радостным видом покупали своим малышам сладкие кремовые пирожные и разнообразные молочные коктейли. Было тяжело занять свободный столик, и многие стоящие в очереди растерянно оглядывались, недоумевая от того, куда впоследствии направятся со своими заказами.       Виктория со скучающим видом следила за ними. Перед ней стоял недопитый стаканчик с крепким кофе, черным, без сахара. На этот раз на Зсас были простые светлые джинсы и фиолетовая толстовка с большими черными буквами на спине, складывающимися в неприличное слово. Ей с трудом удалось убрать непослушные кудри в некие подобия косичек. Виктория, оказавшись в помещении, так и не сняла темные очки, чтобы простые жители Готэма не пугались ее пристального взгляда.       Совсем недавно Виктория узнала о том, что этот кафетерий частенько посещается прекрасной невестой перспективного и богатого сына дона Фальконе (плюс знакомства с Пингвином — количество его осведомителей). И теперь надеялась на то, что как-нибудь молодой наследник Фальконе составит компанию Лесли Томпкинс. Виктория приходила в кафе не каждый день, чтобы не вызывать подозрений, но половину этого выходного дня решила провести здесь, к тому же, народу было столько, что на нее мало кто бы обратил внимание.       В очередной раз вздохнув, Виктория отхлебнула кофе и поморщилась от того, насколько гадким он был. Не зря же она не могла допить этот стакан уже который час. Самым ужасным было то, что она очень хотела покурить, но не могла выйти на улицу, так как иначе бы столик тут же заняли.       Прошел целый месяц с того момента, как Освальд в первый раз затащил ее к себе в постель, и Виктория неосознанно вновь вспомнила этот вечер. Она была на седьмом небе от счастья, потому что, наконец, почувствовала свободу от страха перед окружающими людьми и чужих прикосновений. Ну, или только по отношению к Освальду, это было не важно, так как это чувство опьяняло лучше любого алкоголя.       Виктория была счастлива. Ей казалось, что она еще никогда не ощущала подобного трепетного чувства в груди. Ни разу в жизни.       Только при взгляде на Освальда она чувствовала, что сердце бьется чаще, мир уходит из-под ног и сосредотачивается только на нем одном.       Это было невероятно приятно. Наверное, так и выглядит настоящая влюбленность…       Виктория хлебнула кофе и поправила очки, вновь смутившись, когда вспомнила о том, как проснулась утром вместе с Освальдом. Было неловко, но еще больше приятно.       Оказывается, для счастья нужно всего лишь одно объятие с утра в общей кровати.       Звякнула входная дверь, и Виктория машинально посмотрела в ее сторону. Глаза за темными стеклами в удивлении расширились.       Она не видела Нигму с того дня, как тот случайно застал их Освальдом, целующимися в кабинете мэра. Тогда прошла лишь неделя с их первого раза, и в тот вечер Виктории внезапно захотелось повторения, а Освальд вовсе не был против, когда киллер подтолкнула его к письменному столу. Но Эдвард тогда уничтожил всю романтику, так что повторения пришлось ждать несколько дней, так как мэр был слишком занят работой. Зато Нигма вел себя так, будто не произошло ничего необычного. Хотя это лучше, чем любого рода восклицания и комментарии.       Виктории было неловко и не потому, что это Пингвин (для нее он всегда особенный и идеальный), а из-за всего лишь недавно отступившей фобии.       После того дня Зсас не пересекалась с любителем загадок, не знала, так ли часто тот виделся с Освальдом, но теперь понимала, почему он вдруг исчез из ее поля зрения.       Под руку Эдварда держала приятного вида высокая блондинка в сером пальто, чьего лица Виктория не могла разглядеть из-за того, что та стояла к ней спиной, с интересом разглядывая меню на стене.       Виктория засуетилась, не желая, чтобы ее присутствие обнаружили, но зоркий на глаз Нигма слишком быстро приметил ее в толпе.       — Виктория! — радостно воскликнул он, помахав рукой. Зсас криво улыбнулась ему в ответ, бессильно облокотившись на кресло.       Слежка испорчена.       Эдвард как всегда стремительно пересек тесное кафе, не выпуская руки удивленной подруги, и сразу же оказался у столика Виктории, за которым, как назло, оказались как раз еще два свободных стула.       — Я и не ожидал, что здесь будет так много народу, — с широкой улыбкой пробормотал он. — Ты не против, если мы присядем с тобой?       — Ты не даешь выбора, Эдди, — с саркастичной улыбкой ответила Виктория, вновь отхлебывая свой кофе. Она до сих пор скептически относилась к главе администрации из-за их разногласий, начавшихся еще в полицейском участке, а затем продолжившихся на вечеринке в клубе.       — Да ладно тебе, — Нигма продолжал улыбаться и галантно помог своей девушке усесться, а после сел рядом с ней почти вплотную, смущая этим как ее, так и Викторию, которая терпеть не могла столь публичного выражения чувств (а потому она была очень даже не против чистки, что устроил Освальд из-за той провокационной фотографии). — Все еще злишься, что я испортил ваш романтичный вечер? Это же мэрия!       На щеках Виктории вспыхнул румянец.       — Вовсе нет, — поспешно ответила она.       — Да, я прекрасно помню, о чем ты. Тот вечер в клубе. Виктория, прости, я не должен был так поступать. Кстати, познакомься, это Изабелла — моя девушка.       И Эдвард ослепительно улыбнулся, влюбленно посмотрев на свою подругу. Изабелла скромно улыбнулась, чувствуя жуткое смущение.       — Рада познакомиться, — улыбнулась она, неловко поправляя выбившиеся из замысловатой прически золотистые локоны.       Но Виктория лишь раскрыла рот, застыв. Не будь на ней очков, Изабелла бы увидела ее удивленный взгляд.       — Еще раз… — протянула Виктория, ничего не понимая. Она прекрасно помнила бывшую девушку Нигмы, которую тот задушил, видела ее фотографию в его квартире. Не мог же Эдди так сойти с ума, чтобы вырастить себе ее клон. — Изабелль?       — Изабелла, — поправила она добродушно.       — Она не любит это сокращение, — произнес Эдвард, который все это время рассеянно смотрел в сторону.       Виктория уже давно приметила эту странную привычку. Часто бывало, что Нигма смотрел в никуда, но лицо его при этом выражало такие заинтересованность и отрешенность, будто он слышал то, чего не слышали другие.       Зсас, как и много раз до этого, проследила за его взглядом, но не нашла там ничего. Лишь пустоту.       — Потрясающе, — только и смогла вымолвить она неловким голосом. — У вас очень необычная внешность, Изабелла. Я бы даже сказала… Исключительная.       — А что ты делаешь в этом кафе? — спросил Эдвард, отвлекая ее от лицезрения лица его новой девушки. Он прекрасно знал, о чем подумала Виктория, но не мог ей объяснить, что это лишь совпадение, при Изабелле.       На самого Нигму напали не самые приятные воспоминания. Эдвард прекрасно помнил, как сидел в этом самом кафе пару лет назад после того, как убил офицера Доггерти, после того, как впервые услышал этот дикий голос в своей голове, который теперь во плоти стоял рядом с его возлюбленной и алчно смотрел на нее (и если бы не жаркое желание Изабеллы, он бы точно сюда не пошел).       Так же Нигма помнил, как в ту ночь встретил двух киллеров. Виктория не помнила его. Вероятно, даже и ее брат не вспомнит сейчас.       Но Эдвард помнил все. В особенности то осознание, что снизошло на него, когда он увидел, как наемные убийцы прекрасно живут, несмотря на количество убитых ими людей (а значит, и Эдди мог с этим смириться, это он, как раз, и сделал, спасибо семье Зсасов за это).       Как же все изменилось с того времени. Слишком сильно. Теперь Эдвард стал совершенно другим человеком. Уже далеко не тем, кем был раньше.       — По работе, — ответила Виктория. На самом деле Освальд еще две недели назад очень ласково попросил ее отложить свою работу и посидеть дома, расслабиться и перестать постоянно рисковать жизнью. Она так и сделала. Просто потом, сидя дома и маясь от скуки, узнала об одной возможности и решила не упустить ее в очередной раз.       — А одета не по-рабочему, — заметил Эдвард, как всегда слишком умный и слишком догадливый.       — Это другой вид работы, называется — личный мотив.       — Фальконе?       Виктория несдержанно зашипела, услышав это предположение.       — Не говори вслух, ты не представляешь, насколько много в городе у него шпионов, несмотря на то, что он уже не дон. У них не бывает пенсии. Или смерть или ничего.       — О чем вы говорите? — удивленно спросила Изабелла, посмотрев сперва на Эдварда, а затем на Викторию.       — Оу, — киллер скромно улыбнулась, а затем сняла очки, склонившись над столиком. От нее не укрылось, как вздрогнула Изабелла, увидев ее взгляд (Виктория к этому давно привыкла, и только Освальд не обращал на ее особенность никакого внимания. Кроме обожания.) — Ты не сказал своей возлюбленной, кем работаешь, Эдди?       — Эдвард, ты ведь глава администрации мэра? — уточнила Изабелла, с наивной улыбкой глядя на своего парня.       — Да, — спокойно ответил Нигма, ничуть не смутившись, — а наш мэр бывший мафиозник, и никого в Готэме, между прочим, это не смущает. Виктория — личный киллер мэра, а до этого была личным киллером дона Фальконе. Киллеры те еще шлюхи.       — Правило — кто больше платит, — согласилась Виктория, пожав плечами.       — В данном случае это был личный мотив, — оскалился Эдвард, прямо глядя на Викторию, намекая на то, что она ушла от Фальконе только из-за влюбленности в Освальда.       Нигме был интересен предел Зсас, на котором та готова достать пистолет в публичном месте. Но Виктория лишь сдержанно поджала губы и сложила руки на груди. Очевидно, что отношения с Пингвином благосклонно влияли. Она перестала быть такой импульсивной.       В ином случае, Эдвард бы уже подвергся непредсказуемым действиям с ее стороны.       — Возможно, — согласилась Виктория, — очень мило, что ты свободно говоришь на подобные темы в присутствии своей девушки. Рада, что у вас столь доверительные отношения. Нет ничего прекрасней, чем признаться возлюбленной в том, что ты безжалостный убийца, а после быть принятым ей.       С этими словами Виктория встала, подхватила рюкзак, висящий на спинке стула, и быстрым шагом направилась к выходу.       — Что это значит, милый? — Изабелла осторожно обхватила Эдварда за ладонь.       — Не бери в голову.

***

      Эдвард стоял посреди ванной в квартире Изабеллы, глядя на себя в зеркало и ожидая, когда отражение, наконец, отделится от него. Обычно ждать его не приходилось столь долго, но теперь тот будто и вовсе не хотел говорить.       К несравненному удивлению Нигмы, отражение совершенно спокойно все это время относилось к его новой подруге. Даже наоборот. Порой на Эдварда накатывала ревность от того, как влюбленно его собственная темная сторона смотрела на Изабеллу, едва не пуская на нее слюни.       — Ну пусти меня за руль, Эдди, я хочу обнять ее.       Оно частенько умоляло об этом, но Эдвард был непреклонен. Он не был в этом уверен на сто процентов, но ему казалось, что в момент, когда Кристин разбила вазу о его голову, именно его темная сторона выплеснулась наружу и задушила ее. Эдвард не мог не думать о том, что в какой-то момент причинит боль Изабелле.       Встреча с Викторией оказалась очень кстати, хотя бы потому, что Эдвард в очередной раз убедился, что женщина не плод его воображения. А то необъяснимое сходство волновало его настолько мало, что впервые в жизни Эдвард не хотел разгадывать эту загадку.       Желание власти, мести и воплощения амбицией в нем поутихло. Даже двойник перестал все время нашептывать ему о том, что они должны делать. Оба были настолько поглощены влюбленностью в прекрасную и очаровательную, добрую Изабеллу, что совершенно забыли о своих планах.       Эдвард решил, что оно и к лучшему. Между властью и любимой девушкой он однозначно выбирал мирную жизнь с возлюбленной, чем бесконечную гонку за авторитетом в кругу врагов.       Он был готов благодарить небеса за то, что они послали ему Изабеллу — шанс на искупление, на любовь. Вторая попытка нормально построить свою жизнь.       У него даже был мимолетный порыв уволиться из мэрии, уйти от Кобблпота, начать свою жизнь с чистого листа. Но Эдвард не поддался ему, так как влюбленность не вытеснила из его головы расчетливую логику. Это был бы очень опрометчивый поступок.       Не было ничего лучше, чем вечера, проведенные в квартире Изабеллы, в тени приглушенного света, мягкости дивана и трепете по-детски невинных поцелуев, постепенно перерастающих в самую настоящую страсть.       Эдвард был не менее, чем околдован. Искренне влюблен. И ничто не мешало. Пока он не встретил Викторию, которая напомнила о том, как все разрушилось в прошлый раз.       — Ну же, — шепнул Нигма, напряженно глядя в зеркало, — давай, обычно от тебя спасения нет.       — Знаешь, даже приятно, что ты настолько не можешь выкинуть меня из головы, что твоя новая девушка оказалась моей точной копией!       В отражении зеркала, прямо за плечом Эдварда вдруг появилась Кристин, довольно улыбаясь ему яркими красными губами и игриво помахивая ему рукой. От неожиданности он вскрикнул и отшатнулся от зеркала.       — Откуда ты взялась?!       — Эдвард, милый, у тебя все в порядке? — Изабелла постучала в дверь ванной.       — О, ты погляди, она беспокоится о тебе. А вот закройся ты так надолго в моей ванной, я бы подумала, что ты решил самоудовлетвориться, пока я сплю.       Кристин улыбнулась и страстно провела языком по губам, заставив Эдварда в отвращении поморщиться.       — Все хорошо, милая, иди в комнату, я скоро буду, — ответил Эдвард, стараясь игнорировать отражение Кристин, а потом, услышав, что Изабелла ушла, он подошел к зеркалу. — Что тебе нужно?!       — Я плод твоего воображения, Эдди. Это тебе от меня что-то нужно.       — Хорошо, возможно. Но вообще-то я ждал не тебя.       — Нет, тебе нужна именно я. Это ведь ты убил меня, благодаря тебе я лишилась той жизни, которую ты теперь можешь подарить этой белобрысой стерве.       — Это была случайность! — оправдался Эдвард, обхватывая зеркало руками. — Я признался тебе в любви, признался в том, что убил этого мудака ради тебя, а ты назвала меня психом и пообещала сдать в Аркхем.       — Да, лично я тоже считаю, что ты это заслужила, — двойник появился рядом с Кристин, уставившись на нее недовольным взглядом. — Мне ты никогда не нравилась.       — Так я не с тобой встречалась, а с Эдвардом, — Кристин лучезарно улыбнулась, нисколько не обидевшись. — А вот Изабеллу он тебе трогать и вовсе не дает, как бы ты не хотел.       — Пожалуйста, замолчите оба, — взмолился Эдвард, который устал наблюдать за тем, что происходило в зеркале, где за одним его плечом стояла Кристин, а за другим двойник.       — Ты же сам хотел поговорить, — тот обиженно сложил руки на груди.       — Эдди поговорил с чокнутой Зсас, и теперь испугался, что может придушить и свою новую подружку, — Кристин сладко улыбнулась. — Вот так, — она обхватила руками свою шею и закатила глаза, томно простонав, — нет, Эдди, пожалуйста, не делай этого… ах…       — Заткнись! Исчезни!       Эдвард ударил кулаком по зеркалу, и Кристин испарилась из его отражения. Нигма отвернулся, но стоило ему это сделать, как двойник оказался напротив него, уйдя из зеркала и теперь внимательно наблюдая за ним.       — Не смей прикасаться к ней! Я не допущу этого! Не позволю тебе убить и ее!       — Спокойно, Эдди. Во-первых, Кристин убил ты, а не я. Во-вторых, ты прекрасно знаешь, в каком я восторге от Изабеллы. Она идеальна. Я еще никогда не встречал кого-то, кто настолько подходил бы нам с тобой.       — Я все равно…       — Наслаждайся моментом, Эдди, забудь обо всем.       С этими словами двойник внезапно испарился. Его не было давно, за всю неделю появился лишь сегодня в кафе, когда Виктория упомянула о его бывшей, и вот он снова не желал с ним разговаривать.       Эдвард неловко убрал тот беспорядок в ванной, что устроил, умылся, а потом, тяжело выдохнув, вышел из комнаты.       Изабелла ждала, обеспокоенно сжимая в руке книгу, сидя на заправленной кровати. Ее лицо освещал тусклый свет от ночника. Волосы она уже успела распустить, и теперь они вьющимся каскадом спускались к плечам. Увидев его, она ласково улыбнулась.       — Все хорошо?       — Да. Нет…       Эдвард неуверенно подошел к ней и опустился рядом. Мысли слишком быстро и оборвано проносились в его голове. В разуме звучали крики офицера Доггерти, Кристин, того странного незнакомца, которого он встретил в лесу. Они чередовались с криками, которые он каждый день слышал в стенах Аркхема. Звуки, крики и стоны сменяли друг друга, от чего у Эдварда начала болеть голова. Он вдруг слишком явно вспомнил, как обмякло в его руках тело Кристин.       — Что случилось у моего человека-загадки? — Изабелла улыбнулась.       «Человек-загадка!..»       Такими были последние слова офицера Доггерти, прежде чем Эдвард около восьми раз воткнул в его тело нож. Спина мгновенно покрылась холодным потом, и Нигма отшатнулся, выдергивая ладони из рук Изабеллы.       — Пожалуйста, не называй меня так… — его голос больше походил на мольбу.       — Что происходит?       Эдвард потер глаза под очками и глубоко выдохнул. Чувство дежавю вновь накрыло его, только в этот раз не было радости. Лишь страх безвозвратной потери.       Однако, вспоминая гадкие слова Виктории, Эдвард понимал, что она права.       — Я должен кое-что сказать тебе, Изабелла, — Эдвард вздохнул. Его руки мелко тряслись, а возлюбленная смотрела на него с обожанием и улыбкой. Кристин никогда на него так не смотрела. Это давало Эдварду надежду. — Я — убийца, Изабелла. Я убил свою бывшую девушку, ее звали Кристин, и я задушил ее.       — Боже мой… — выдохнула Изабелла от неожиданности. — Почему?       — Это была случайность. Я не хотел… Я убил офицера Доггерти, он был ее бывшим парнем, но бил ее, и я просто пытался ей помочь. Я не хотел никого убивать, правда! Это все, все это было случайностью. Я не получал от этого удовольствия.       Изабелла продолжала молча смотреть на него.       — После этого я познакомился с Пингвином, тогда он был только главой мафии, а за ним неразлучной тенью следовала Виктория. Меня посадили в Аркхем за убийство Кристин, и я едва не сошел там с ума. Ты даже представить себе не можешь, какого это, день за днем проходить через это… Но потом Пингвин вытащил меня оттуда. Он уже успел стать мэром, а я стал его помощником. Все было хорошо, пока я не облажался. Я сильно обидел Викторию, из-за меня она чуть не погибла. Я хотел наладить с ней отношения, но встретил тебя, и забыл обо всем. Изабелла… ты… ты точная копия Кристин…       Изабелла ахнула и встала с кровати, но Эдвард быстро перехватил ее руки, и сжал ее ладони в своих.       — Нет, только внешне. Внутри ты совершенно другая. Ты не такая, совершенно. Я люблю тебя, как никого еще не любил, ты лучшая, что случалось в моей жизни. Ты просто идеальна.       От этих слов Изабелла смущенно улыбнулась.       — Я тоже люблю тебя, Эдвард, — тихо произнесла она, продолжая глядеть на него сияющим взглядом.       — После всего, что я тебе сказал?! — ошеломленно спросил он, не веря услышанному.       — Да, после всего. Это все не важно.       — То, что сказала сегодня Виктория. Изабелла, я… я очень боюсь, что могу убить тебя. Это происходит независимо от моего желания. Ведь и ее я тоже чуть не убил, просто ее успел спасти Пингвин. Но кто спасет тебя от меня?       В голосе Эдварда звучала искренняя горечь.       — Милый, — Изабелла продолжала улыбаться. Она мягко обняла Эдварда и прижалась к нему. — Все будет хорошо. Я верю в то, что ты меня не убьешь.       — Как ты можешь в это верить?       — Потому что я верю в то, что ты любишь меня.       Эдвард мучительно простонал и крепко сжал Изабеллу в объятиях. Он чувствовал, что она мелко подрагивает, но продолжает доверчиво улыбаться.       — И я больше никогда не назову тебя человеком-загадкой, — произнесла она, когда Нигма выпустил ее, и шагнула в сторону. — Пойдем выпьем, тебе нужно успокоиться.       Пока Изабелла разливала вино по бокалам, Эдвард задумчиво смотрел на нее. Он не мог поверить в то, что в его руки попал этот наивный и непорочный ангел. Этого просто не могло быть. Но вот она здесь, ставит перед ним бокал и садится рядом.       — Может, Загадочник? — спросила она, вырывая Эдварда из раздумий, заставляя посмотреть на нее.       — Что?       — Ну милый, твоя любовь все свои мысли излагать загадками столь очаровательна, что мне очень хочется дать этому соответствующее название.       — Не надо, — сдержанно улыбнулся Эдвард. За спиной Изабеллы на стол уселся двойник, который умилительно сложил руки перед собой.       — Ну разве она не прелесть?       — Давай выпьем за нашу любовь? — предложила Изабелла и подняла бокал вверх, сияя лучезарной улыбкой.       — За нашу любовь, — повторил Эдвард, легонько стукая своим бокалом о чужой. Изабелла потянулась к бокалу и пригубила его содержимое, прикрыв глаза.       Эдвард поднес бокал к губам, но так и не успел выпить, ведь в этот момент двойник вскочил со стола и прижал ладони ко рту. Нигма озадаченно на него посмотрел, а потом перевел взгляд на Изабеллу, которая поставила пустой бокал на стол.       — Милая, — спокойно начал Эдвард, стараясь не глядеть на застывшего двойника за ее спиной. — А где ты взяла бутылку?       — Ох, боже мой, — лицо Изабеллы покрылось нежным румянцем, и она виновато приложила ладони к щекам. — Какая же я невоспитанная. Мне ведь следовало сперва спросить у тебя, просто я так за тебя беспокоилась, что совершенно забыла.       — То есть она… — начал Эдвард, но побледнел, заранее зная ответ и отставляя свой все еще полный бокал на стол.       — Да, я нашла ее в твоей сумке. Ох, Эдди, я надеюсь это не для господина мэра? Она, наверное, дорогая, Господи, как же я так могла…       Эдвард ее уже не слушал. Он смотрел на свое отражение, застывшее за вставшей Изабеллой. Еще никогда он не видел его таким испуганным и подавленным. Эдвард чувствовал себя точно так же. Как он не подумал о том, чтобы избавиться от той бутылки, которую хотел подарить Виктории?! Ведь они уже передумали заражать ее вирусом, который Эдвард предусмотрительно подмешал в алкоголь.       Ведь они хотели быть с Изабеллой и плюнуть на все свои планы. Как же так получилось, что ни один из них не подумал об этом?       — Изабелла… — простонал Эдвард, прикрыв глаза рукой и медленно оседая на стуле.       Еще никогда в жизни он не чувствовал себя настолько паршиво.