Баллада о тройке (из цикла "Игра теней" - 2)

Лютик давно не чувствовал себя так… странно. Неловко даже. Он сидит на жёстком табурете у кровати, на которой на боку в позе ложек разлеглись двое ведьмаков с крайне заинтересованными выражениями лиц, готовые слушать импровизированный концерт. Ведьмаки в исподнем, что придаёт сцене нотку пикантности, думает Лютик, подкручивая колки. Его раздеться не заставили, иначе было бы совсем уж неприлично. Он ещё никогда не играл на лютне, будучи голым. Исключительно из уважения к музыке. Лютик откашливается, берёт первый аккорд, с восторгом прислушиваясь к звучанию. — Что вам спеть? — интересуется он вежливо. — «Монету», конечно, — Ламберт лежит на боку за спиной Геральта, задумчиво поглаживая его плечо. — Как раз про народный должок спасителям человечества. Лютик морщится. — Надоела она хуже горькой редьки. Прям в зубах навязла. Давайте что-нибудь не такое пафосное. О! «Её сладкий поцелуй». Пойдёт? Геральт закатывает глаза. — Ну хорошо. — Слабым полом их называют… — затягивает Лютик. — Но любовь их — тот ещё яд… Геральт хмыкает и закрывает глаза. Ламберт проводит губами по его щеке, задевает ухо, и Геральт, не глядя, тычет локтём назад. — Блять! — Отъебись. — Ты охуенно пахнешь… — Вы заткнётесь или нет? — вежливо интересуется Лютик, остановившись на полуслове. — Я не могу так выступать. — Когда в корчмах кметы девок ебут прилюдно на лавках, ты же поёшь. — Я абстрагируюсь. С вами это сделать невозможно. — Хорошо, хорошо, — Ламберт поднимает руки. — Вот. Не трогаю. Доволен? — Иди в жопу. Слабым полом их называют, но любовь их — тот ещё яд… Причин нет держаться, с собою сражаться и повернуть назад… Лютик старается не смотреть на ведьмаков. Потому что они хоть и слушают внимательно, но заняты явно чем-то не тем. Рука Ламберта снова ползёт по боку Геральта, медленно задирая рубаху, плавными движениями ласкает обнажённую кожу. Упругий живот с плотно сбитыми мышцами чуть подрагивает от прикосновений. Блять. Из-за того, что Лютик постоянно отвлекается, песня звучит рвано, с ненужными паузами. — На горизонте — буря, тоску она нам принесёт… — голос срывается, когда он видит, что Геральт лениво поднимает руку и накрывает ладонью пальцы Ламберта. И направляет их… в общем, куда надо направляет, но это уже ни в какие ворота! — Она — словно смерч, исход — только смерть… Ладонь Ламберта ныряет за свободный пояс штанов Геральта и начинает поглаживать внушительный бугор. Геральт шумно выдыхает, поворачивает голову и… — Так скажи мне, любовь, скажи… — Лютик ёрзает, ему дико мешают тесные штаны, собственный стояк и страшное раздражение, смешанное с вожделением. — Зачем это всё-о-о? Их губы встречаются. В медленном, ленивом, сладком, блять, поцелуе. Таком показушном, чтобы окончательно довести Лютика до ручки. Он не может не смотреть, как сплетаются языки в приоткрытых ртах — с этими невыносимыми влажными звуками, с этим блядским сорванным дыханием… Первоначальная нежность очень быстро переходит в яростный напор, и начинаются жёсткие игры. Ведьмаки не целуются, они кусаются как волки, даже любовную прелюдию умудрившись превратить в символический бой. Лютик сглатывает. Сбивается с ритма. Закрывает глаза, чтобы не видеть этот разврат, но картинка настолько ярко стоит перед глазами, что всё бестолку. — Всё разрушит она… — мстительно поёт он. — Поцелуем своим… Поцелуем своим! Не отрывая жадных губ от рта Геральта, Ламберт сноровисто распутывает завязки его штанов и, наконец, освобождает член из полотняного плена. Ведёт кулаком вверх и вниз, неспешно, большим пальцем трёт головку, и Лютику страшно хочется отшвырнуть лютню, упасть на колени, подползти к краю кровати и слизнуть вязкую прозрачную нитку смазки. Его трясёт так, что пальцы не попадают по струнам, и аккорды становятся всё лажовее. А голос — всё слабее. — Она — как источник желаний… Горячих как лютая страсть… Блять. Зарницы пылают… Геральт прерывисто выдыхает, прикусывает губу Ламберта, и тот шипит от боли, тут же кусая в ответ. Рука движется всё быстрее. Головка то показывается, то скрывается в кулаке, влажно блестит, притягивая взгляд. Лютик не может оторваться. И петь тоже не может перестать. Это пиздец какой-то, колдовство, не иначе. Может, ему подсунули зачарованную лютню? — … и предупреждают: дурак, ты так можешь пропа-а-асть! Геральт переворачивается на спину. Ламберт нависает сверху, оперевшись на локоть, оставляет, наконец, рот Геральта в покое, слизывает кровь с губ и начинает прикусывать, вылизывать и всячески насиловать его шею. Горло. Ямку под кадыком. Лютик сводит колени, его выламывает мелкой дрожью, пальцы становятся непослушными, а штаны превращаются в орудие пытки. — Я слаб… — поёт он почти шёпотом, уже не попадая ни в ритм, ни в мелодию. — Я хочу лишь покоя… Но путь мой… Блять, сука! Путь мой тернист, плачь — не плачь… Ламберт раздёргивает в стороны полы рубахи, проходится языком по груди Геральта, по каждому ёбаному шраму, оставляя на коже влажные следы. Рука гуляет внизу только в путь. Вверх-вниз, ладонь накрывает головку, обкручивает, и Геральт, закусив губу, толкается бёдрами. — Я это приму… — выстанывает Лютик, понимая, что опередит сейчас их всех. — Сойду я во тьму… Ламберт прикусывает сосок, оттягивает и зализывает, выписывая языком восьмёрки. Геральт стонет сквозь зубы, вцепляется ему в волосы и отрывает голову от себя. Мгновение они смотрят друг другу в глаза — янтарные сполохи мечутся между ними, воздух в комнате словно напитывается предгрозовой силой, и Лютик, практически теряя сознание, непослушными губами допевает последнюю строчку куплета: — Мой страж, мой судья и палач… Блять, я всё! Я не могу больше, что вы творите, суки? — Пой! — рычат оба одновременно и впиваются друг другу в губы, и Лютик лихорадочно шепчет: «Все разрушит она… они… поцелуем своим, поцелуем своим чёртовым… своим блядским поцелуем…», и Геральт хрипло стонет в рот Ламберта, кончая так, что, кажется, долетает до потолка. Или не кажется. Лютик уже ничего не соображает, потому что ему невыносимо хочется кончить тоже, но все вокруг как сговорились его извести. Он кладёт лютню на пол, стаскивает с себя куртку, рубаху, выпутывается из штанов и падает на колени возле Геральта. И слизывает всё без остатка — под одобрительный возглас Ламберта. Ему хочется. Хочется так, что тело ломает, а перед глазами встаёт алая пелена. Как угодно. Чтобы хоть кто-то из них отблагодарил его за долбаный концерт — и к чёрту чеканные монеты. Руками, языком, членом, боги, ну пожалуйста… — Геральт, — тянет Ламберт, глядя на коленопреклонённого, тяжело дышащего Лютика похотливым взглядом, — что скажешь? — М? — Геральт с трудом отрывает голову от подушки и облизывает губы. — Ты о чём? — Не зря мы купили ему лютню, верно? — А… это? Думаю, не зря. Я, правда, мало что расслышал. — Я тоже. Но вроде бы звучало неплохо… — Су-у-уки, — стонет Лютик, боясь даже прикоснуться к себе. — Он заслужил гонорар, как думаешь? — Вполне… — И я тоже кое-что заслужил, — Ламберт взглядом указывает на свои штаны, красноречиво оттопыренные в нужном месте. — Пусть я и не владею инструментом так, как наш Лютик, но тоже кое-что стою. Да, Геральт? — Да, Ламберт. И под поощрительными жадными взглядами двух пар золотых глаз Лютик подползает ближе, чтобы получить свою награду.