Воспоминания Учиха Мадары

— Мадара! — воскликнула звонко мелочь откуда-то из-за спины и тут же в него сзади что-то впечаталось. Ребёнок копошился, бился лбом ему ниже лопаток (прилично ниже), лицом терся об его волосы. Мадара чувствовал себя странно. От того, как много радости вызывало у маленькой химе его присутствие, что-то щемило в груди. Тем временем руки Учиха оплели его пояс в объятии. Изуна засмеялась пакостно. — Я тебя люблю!       И сердце дрогнуло.       Вздрогнув, Мадара резко разорвал кольцо чужих рук, отошел в сторону. Взглянул ледяным взглядом. — Хватит меня слюнявить, — бросил он, скривившись. — Со своими соплями лезь к другим, а мне… Отвратительно.       Яркий блеск в глазах девчонки погас. Рот приоткрылся в непонимании… Он ее ранил. И пусть.       Минуту стояла тишина. Мадара демонстративно рассматривал какую-то абстракцию на стене. — Нет у меня соплей, — выдала внезапно мелочь, насупившись и уставившись на него недовольно. Мадара тут же перевел на нее внимание, готовясь отвечать на претензии. Но девчонка так же внезапно ничего больше не сказала… в ближайшие тридцать секунд. В момент, когда он только расслабился и уж было начал отводить от притихшей родственницы взгляд, та вдруг хитро усмехнулась. — Мадара.       И, сделав пальцами сердечко, весело подмигнула. Мадара окаменел. — И я тебя не обслюнявила… — нахмурился, потянувшись невольно к спине. — Почти.       Задохнулся.       Через пять минут все уже было, как обычно. Мелочь выла где-то в углу, испугавшаяся его ки, а он… Мадара долго не мог перестать думать о том, что значили те слова и какие чувства они вызывали. Наверное, это была ложь.

***

— Мадара!.. — услышав знакомый голосок, Мадара дернулся. Твою-то м-мать!.. На пять минут отлучился, чтобы в тишине побыть, но нет, и здесь достала.       Маленькая Учиха резво вскарабкалась по горке, запачкала руки и штаны в грязи и травяном соку, на финишной прямой шмякнулась лицом в землю и, грязная с ног до головы, подползла к нему. Мадара невольно подался назад, но уперся спиной в дерево, у которого сидел. — Мадара!.. — пискнула снова девчонка и уж было потянулась грязными ручищами к его ноге… — Не смей меня трогать, — прорычал, выпуская наружу жажду крови. Мелочь побледнела, застыла на секунду. И, не став к нему лезть, так и осталась сидеть подле него на земле. — Вот за это я так тебя люблю, — хихикнула спустя пару секунд. Он покосился… Совсем долбанутая? — «За это» это за что? — мазохистка, что ли? — Не лицемерь. Не вижу сейчас особых причин меня любить.       Девочка помрачнела. — Вот именно, — буркнула, и, сквозь челку, Мадара заметил, её глаза блеснули ехидно. Обвела. Вот поганка!..       Мадара вновь чувствовал себя странно. Так, словно его это задело. И хотя после он нашелся что ответить, вышел победителем из образовавшейся перепалки, на душе ещё долго был неприятный осадок.

***

      Мадара не мог даже примерно сказать, в какой именно момент он начал верить этим слащавым заявлениям. Столь громкие слова в большинстве случаев являются ложью, а уж в такой ситуации шанс, что они окажутся правдой, был совсем мал. Но мелочь повторяла это сотни раз, и на сто первый (условно) он поверил. Было что-то подкупающее в том, как она это делала.       Он осознал это, когда доверие уже появилось. Внучка подкатила к нему с очередным «Ва-а-ай! Люблю тебя, грэндпа!», а он, приняв это как должное, вдруг понял, что даже на мгновение не поставил под вопрос искренность сего заявления. — Любишь?.. — спросил, всеми силами стараясь вернуть трезвость разума и уже зная ответ.       Изуна хлопнула пушистыми ресницами, смотря на него доверчиво, непонимающе. Словно говорила своим взглядом: «Какой глупый вопрос, Мадара. Ты ведь знаешь, что ответ…» — Конечно! — воскликнула и сощурилась ехидно. — А ты меня?       Он не ответил. Не вспомнить теперь, под каким предлогом избежал ответа, но точно помнит — не ответил. Потому что так он делал всегда. Не отвечал. Никогда.

***

      Малявка валялась рядом и даже слишком рядом, умостившись пузом у него на коленях и ожидая непонятно чего. Впрочем, что значит «непонятно»? Ему прекрасно известно, чего она ждёт.       Мадара косится почти украдкой, что абсолютно бессмысленно, ведь внучка мало того, что закрыла глаза, так ещё и даже с открытыми никак не смогла бы видеть его лица. Это было глупо. Это был самообман, и Мадара сам об этом знал. Но он чувствовал, что любая мелочь, лишь один неловкий жест, и он пересечёт чёрту, к которой и так критически близок. Отрицание очевидного — первый шаг к усугублению проблемы, но его поведение здесь вообще не было рациональным.       Мадара постоянно балансировал на грани и до самого конца так и не потерял равновесия.       Убедившись, что никто не увидит этого (о «не узнает» с Изуной заикаться не стоило), Учиха осторожно положил руку на спину внучке. И медленно начал гладить. Мелочь тут же довольно заурчала, но комментировать, наученная горьким опытом, не стала.       В уютной тишине Мадара и сам чувствовал себя уютно. Достаточно уютно, чтобы, расслабившись, не потерять ощущения этого уюта, самому начать разговор. — Что нового? — произнес он буднично и не остановился. Так и продолжил поглаживать внучку по голове, спине, сам получая какое-то удовольствие от ее радости. Изуна была явно не из тех, кому достаточно лишь «дел». Она могла осознать ценность его помощи, но ей не хватало слов и доказательств «в моменте». Слова… Мадара не смог бы заставить себя произнести что-то такое. Просто не смог бы. Но хотя бы тактильно…       Ему не хотелось об этом думать, и, наверное, именно поэтому он и задал тот вопрос. В конце концов, внучка всегда болтала так много, что на свои мысли не оставалось времени.       Изуна сразу оживилась. Начала, сбиваясь, рассказывать ему о всяком. То, что она говорила… Ей не следовало рассказывать об этом ему. Они оба это знали. Мадара уже не мог обманываться мыслью, что она слишком наивна и глупа, чтобы осознавать опасность таких откровений. Может и наивна, но точно не глупа. Да и не нужно много ума, чтобы знать, что такими вещами с посторонними не делятся. Однако… Изуна говорила много и об опасном, но, задумываясь, Мадара понимал, что узнал не так уж много. Он смог бы достроить логические цепочки, вычленить максимум информации, но только потому, что он — это он. И все равно конкретики было мало. Изуна знала, что не должна говорить о делах клана с отступником, но, очевидно, вела какую-то свою игру. Мадара, веря, что ничего во зло ему внучка делать не будет, на этот счет не беспокоился.       Когда речь заходила о личных отношениях с людьми в жизни Изуны, о которых Мадара знал лишь с ее слов (и любил поразмышлять о том, насколько нарисованный ею образ далек от реальности), девочка прекращала всякий контроль над тем, что, сколько и кому она говорит.       Любопытно было выяснить, что Кагами — его троюродный братец — в быту все такой же мягкий и неконфликтный человек, однако на работе научился быть жестким. Мадару такие метаморфозы скорее радовали, хотя, для вида, он, конечно, осуждающе кивал на жалобы внучки в адрес «бесчувственного Главы». В качестве главы клана брат, к слову, был не так уж плох, однако, на взгляд Мадары, жесткости Кагами все равно не хватало. Мягкость — это прекрасно, и в мирное время она нужна, но упрямости и настойчивости Кагами явно не доставало. Если так подумать… — Мадара опустил взгляд на болтающую о своем внучку, — то следующее поколение этот недостаток компенсирует.       С лихвой.       Последнее время Мадара все больше начинал верить в то, что Изуна сумеет справиться с обязанностями главы клана и, возможно, даже лучше, чем он или Кагами. Мадара всю жизнь был воином, политика и управление были для него вторичны, хотя его и обучали этому. Кагами же стал Главой лишь потому, что сам Мадара когда-то решил покинуть Коноху, не оставив наследников (а выяснившиеся наследники Изуны не только были малы либо отсутствовали на тот момент вовсе, но и не того были пола). Оба они хорошо справлялись с навалившейся ответственностью, но… Изуна не стремилась стать достаточно сильной, чтобы ее признали главой. Изуна не ставила силу во краю угла и имела достаточно времени, чтобы подготовиться к ответственности заранее. Изуна, прежде всего, готовилась стать хорошим управленцем, хорошим лидером. И в этом было что-то особенное, непривычное… но правильное.       Только бы провал ее не сломал, — лишь думал с беспокойством он, зная, что быть достойной в этом случае недостаточно, а он ничем помочь не сможет. Недостаточно быть достойной. Нужно быть достойным. Со своей стороны Мадара мог помочь советом как бывший глава, мог помочь нарастить силу (ведь без силы шансов на признание нет вовсе), но рядом его не будет, а значит, с проблемой предрассудков Изуна останется одна.       Это были несвоевременно серьезные размышления. Отвлекшись на них, Мадара перестал вслушиваться в речь внучки. И он бы даже продолжил думать о возможностях Изуны, ее амбициях и ограничениях, которые на нее накладывает их общество, благо, что ничего особо важного в ее рассказах не было — типичная бытовуха, как… — ...Ну и тогда Кайо… — услышав знакомое имя, Мадара вздрогнул и, как ошпаренный, отдернул руку от головы внучки. Кайо. Это же придумал кто-то имя такое… мерзкое.       Обычно Мадара относился к людям, знакомым лишь по рассказам Изуны, которая едва ли была объективна, довольно отстраненно. Даже если они чем-то обижали его внучку, он либо понимал их сам (на справедливые замечания Изуна часто обижалась), либо пожимал плечами, мол, да, такие люди существуют, а вот тебя к ним лезть никто не просил. Люди же, говоря о которых, девчонка светилась радостью, в глазах Мадары даже получали плюсик симпатии (должен же кто-то заботиться о ней в его отсутствие). Обычно.       Если Изуну послушать, то Кайо представлялся вполне достойным молодым человеком. Вежливый, умный, талантливый и на ее стороне. А на ее ли стороне?.. Этот Кайо был исключением. Во-первых, Мадара не мог ему доверять, как не мог и довериться мнению Изуны, в людях конкретно не разбиравшейся. Нюансов было много, но, в любом случае, человек не способен так легко отпустить былую неприязнь, а даже оговорка из уст внучки о «шпионе» звучала слишком уж весомо, чтобы о ней забыть. Доверия «этому» не было. Это во-первых. А во-вторых…       Мелочь всегда поражала его своими аппетитами… ко всему.Тактильностью, открытостью… Максимализмом во всем. И ее амбиции Мадаре нравились. Он был готов с ними помогать. Изуна казалась человеком, способным достичь многого, и это казалось еще более невероятным в свете того, кем она являлась. Девочка, химе, сирота, окруженная заботой, но без людей, озабоченных ее счастьем. Мадара не думал об Изуне в категориях пола, а редкие моменты, когда та все-таки напоминала о том, что девчонка, раздражался. Он мог говорить сам, что нечего ей пытаться прыгнуть выше головы, могла бы и замуж выйти, но чем дальше, тем меньше сам в это верил.       Изуна и «замуж»? Она способна на большее.       Так он думал, а в итоге что? А в итоге эта идиотка чуть слюнями не захлебывается, рассказывая о каком-то там Кайо (о «достоинствах» которого он уже говорил). Пищит, улыбается, сияет и говорит-говорит-говорит о нем, забывая обо всем. Предложит ей этот юнец замуж за него выскочить (а они ведь уже помолвлены, пусть и, как оправдывается мелочь, «фиктивно») — побежит, роняя тапки, и проведет всю жизнь, подтирая жопы ребятне и встречая мужа с миссий? Она правда этого хочет?       Мадара скривился. Мелочь, словно почуяв его недовольный взгляд на себе, перевернулась на спину и уставилась непонимающе. «Непонимающе», ха. — Имя этого передо мной даже не произноси, — иначе однажды он реально дойдет до того, чтобы прикопать эту помеху где-нибудь под кустом. Фантазии об этом были приятны и успокаивали, вот только Мадара и сам понимал, что до этого вряд ли когда-то дойдет. Рациональней будет дождаться, пока девчонка сама разочаруется в первой любви, но… агх. Терпение сокращалось с каждым восторженным «Кайо то, Кайо се, Кайо это и вон то, Кайо-Кайо-Кайо-Кайо».       Изуна нахмурилась. Недовольна она еще чем-то, вы посмотрите!.. — Кайо это не!.. — завелась мгновенно, резко принимая сидячее положение и явно настроенная отстаивать честь своего женишка. Но, увидев выражение его лица, тут же потеряла в воинственности. — Дед!       Мадара фыркнул и, скрестив руки на груди, отвернулся. Что «дед»? Не упоминать проклятое имя всуе в ее же интересах, если хочет, чтоб парень остался невредим.       Атмосфера от последних пары реплик заметно похолодела. Они минуту сидели в тишине, вязкой и неуютной. Изуна сидела перед ним, утыкаясь кулаками и подавленным взглядом в коленки, переживая его реакцию на своего обожаемого Кайо, а он… Мадара прятал взгляд в окне и думал, что, наверное, пора уже уходить.       Одной из неизменных потребностей внучки были попытки (удачные) его удивлять. Когда мелочь сноровисто подползла к нему и, шмякнувшись головой на колени, схватила его руку и подтянула к своим волосам, Мадара аж подскочил от неожиданности. — Дед… — начала она уверенно, но замолкла. Продолжила тише, мягче, с едва уловимой мольбой. — Давай не будем ссориться, дед. Я тебя люблю, ты… А ты меня любишь?       Внутри от этого вопроса все заледенело. Они оба знали ответ, как знали и то, что…       Он не ответил. Как всегда. Он не отвечал на этот вопрос. Никогда. Не соглашался и не отрицал, словно надеялся, что Изуна мистическим образом поймет все сама по его молчанию, эмоциям, которые он сам же пытался скрыть. Такая надежда была не менее глупой, чем его молчание и попытки проявить нежность лишь в моменты, когда даже ее адресат этого не видит. Но Изуна и правда понимала. — Молчание — знак согласия? — хихикнула она, смотря на него снизу вверх, но с таким превосходством… Словно умение прямо признавать свои чувства делало ее лучше него. Впрочем, может и правда, делало. В тот момент Мадара просто онемел. От привычного трепета перед такой… наглостью. Изуна, не выдавая неловкости ситуации, похлопала его по ноге и протянула ласково: — Я тоже люблю тебя, дедушка. Я тоже… Не будем ссориться? Из-за Кайо?       От имени… «этого» внутри вспыхнуло вновь раздражение. Но от волшебных слов — «я люблю тебя» — Мадара привычно смягчился. Биджу с ним. Пусть живет. — Не будем.

***

      «Балансировать на грани»… Это выражение в полной мере отображало поведение их обоих в их отношениях. Изуна… Айсон любила доводить его до грани, а после так же внезапно успокаивать. Ну а он… Столько раз он был преступно близок к границе, нарушение которой могло бы все изменить. Столько раз он мог просто сказать эти пару слов и тогда, возможно, она была бы гораздо счастливее.       Мадара помнил, как вчера, как это было. И лишь больше понимал, насколько это было глупо. Он показывал свою привязанность всеми способами и, наверное, сам верил, что этого достаточно. Но самого главного так и не сделал. Такая малость, такая мелочь на фоне остального. Это осталось незавершенным делом, которое уже никак не получится завершить. — Де-е-еда-а-а! Я! Тебя! Люблю!       Гордыня была самым большим его пороком и принесла множество сожалений. Но одним из самых болезненных было… — А ты меня любишь? — Да… — прошептал старик в пустоту и закашлялся.