Пастух

— Ну, давай, что ли, за жизнь, Шимми? — За жизнь, Джамаль. Две руки, одна желтоватая и сухая, вторая мощная, цвета темной бронзы, подняли на треть наполненные стаканы. Джек, которому с утра кусок в горло не лез, отказался от алкоголя и теперь едва мог дождаться, когда можно будет отдать должное ужину. Они остановились на окраине Шайло у бывшего сослуживца зифского мэра. Джамаль, истории о котором Джек слушал всю дорогу до столицы, оказался высоким крупным мужчиной с громким смехом и точно такой же любовью к воспоминаниям о молодости и военной службе. Набор баек у них с Шимшоном также оказался одинаковым, и Джек, немного послушав для приличия, ретировался в душ, где неприлично долго стоял под горячей водой, не столько отмываясь, сколько вспоминая это восхитительное, почти забытое ощущение. Там же, в ванной, он подровнял «бандитскую» бороду, служившую вместе с подновленным «боксом» на голове той самой маленькой маской героя, сохраняющей инкогнито. За тайну личности он переживал больше всего: легко было играть другого человека перед людьми, которые прежде его не знали, но здесь, в Шайло, где его запах был знаком каждой военной собаке, где его видели своими глазами слишком многие гражданские, вопрос огласки вставал особенно остро. Еще в конце лета он думал о громком публичном воскрешении, но теперь, с папкой компромата на Арвади и прочими обязательствами за спиной, наоборот, ее опасался. Излишнее внимание, да и любое в принципе, ему было некстати. Глядя в зеркало в ванной, он видел за новым образом то же лицо, с которым прожил почти тридцать лет. Его опознали Авель, Рахиль и ее отряд, бесцеремонно раскрыл Асаф. Кто мог оказаться следующим? К счастью, ему везло. Люди — прохожие, продавцы, регулировщики — смотрели будто бы сквозь, замечая только неопрятный вид деревенщины с севера, а то и отводили глаза, натыкаясь на хмурый взгляд. Не признал в нем знакомое лицо и Джамаль, который хоть и смотрел с близкого расстояния, но плевать хотел на то, что за человек приехал с его старым другом. Пока человеческая психология играла ему на руку: люди торопливо составляли цельный образ по нескольким чертам, и на прежнего Джека, лощеного красавца в отглаженной одежде с иголочки, этот помятый мужчина с короткой густой бородой, бритым затылком и мелкими шрамами не был похож совершенно. В крайнем случае он мог купить себе с уличного лотка очки непривычной формы и окончательно обновить образ. С другой стороны — пустили бы его во дворец, если бы он просто так, в серой теплой куртке и видавших виды штанах, заявится к воротам? Узнают ли его Клотц и Бойден или те, кто пришли к ним на смену? Тихо сидя в углу, слушая, как подвыпившие Шимми с Джамалем делятся воспоминаниями, и периодически рассеянно кивая, чтобы изобразить участие в беседе, Джек напряженно размышлял. Чтобы делу Арвади дали ход, необходимо было выйти на человека, который вхож в высшие круги, не похоронил бы бумаги на более низких уровнях, в архивах или в корзине для мусора; человека, который знает Джека лично и сможет поверить ему, но не выдаст; человека, за которого можно было поручиться головой. Он мучительно перебирал в памяти фамилии министров, оставшихся из прошлого состава правительства и назначенных уже после восшествия Шепарда на престол, и фамилии высших военных чинов, но не мог найти идеальную кандидатуру, подходящую под все требования. Кому-то он не доверял, в ком-то сомневался, а кого-то просто не знал; он отбрасывал фамилию за фамилией, пока список кандидатов не опустел вовсе. Ночью, глядя на ползающие по потолку тени от проезжающих мимо автомобилей, он пытался вновь думать о долге, но мысли его все больше заполняла... семья. Если раньше, вдали от Шайло, удавалось игнорировать болезненные воспоминания о маме и Мишель, то теперь, в получасе пешего хода от них, он постепенно потерял возможность думать о чем-либо еще — так, что в конце концов ясно осознал, что не найдет себе места, пока их не навестит. Захотят ли они с ним встретиться? Как наяву он увидел мать — не такую, какой ее показывали в новостях, постаревшую, с сединой в волосах, одетую всегда в черное, — а такую, какой сам запомнил ее, с поджатыми губами и горьким разочарованием в глазах. Она ведь отреклась от сына после попытки переворота и никогда не простит угроз убийством — именно тогда, как он ясно понимал, в ней погибли все материнские чувства к нему. Поэтому, должно быть, она опознала его в мертвом Темплтоне — ей попросту было все равно. Смерть отца, на этот раз окончательная, ударила по ней больнее. «Лучше бы не ты ожил, а он», — раздался в голове ее тихий, полный бесконечного сожаления голос, от которого похолодело внутри. Или, может, она сделает вид, что рада — ей всегда лучше всех в семье удавалось держать лицо, и этой хитрой науке она так и не смогла полностью обучить сына. Но даже нарочитая вежливая радость неизбежно превратится в неловкость, если она решит, что он вернулся, чтобы остаться. Что хочет жить во дворце — после всего, что натворил. Ведь решит наверняка. Да, вдовствующая королева-мать уже была не властна над подобными вопросами, даже у Мишель было больше полномочий; да, дела матери теперь ограничивались благотворительностью, балетом и трауром по отцу, а остальное ее не касалось. Тем не менее возвращение Джека могло вызвать у нее чувство стыда, которое могло быть не подконтрольно даже отсутствию родственных чувств. Как бы Джек ни хотел встретиться с ней, внутри все сильнее зрел страх перед ее холодностью — и боль от него была невыносимой. А Мишель и вовсе вряд ли захочет его видеть, полностью занятая мужем и ребенком. Он проворочался полночи и с утра, невыспавшийся, поднялся с еще более отталкивающим лицом, чем с вечера. Шимшон даже пошутил, что он будто бы накануне пил наравне с ними; Джек коротко улыбнулся из вежливости, но настроения это не исправило. Идти во дворец напролом, как в шутку думал вчера, он не собирался: в лучшем случае его просто развернули бы, как какого-то подозрительного типа, а в худшем эта выходка грозила однозначным нарушением инкогнито и мгновенным воскрешением, а то и последующим переездом в Геенну или расстрелом на месте. Все остальные входы, в том числе тайный, охранялись не хуже главного; пройти во дворец, чтобы увидеть мать, он мог только вместе с кем-то. С человеком, который был верен и принцу Джеку, и Джеку-арестанту… Если, конечно, он пережил Третью гефскую и смену власти и если все еще служил на прежнем месте. Но даже если и не служил, Джек не мог, приехав в Шайло, не навестить того, кого когда-то мог искренне назвать другом. Прежде Стюарт жил на севере Шайло в маленькой, площадью похожей на птичью клетку квартире и отличался постоянством привычек — если и искать его где-то, то либо там, либо на пробежке в ближайшем парке. Заходя в первый автобус, идущий на север города, Джек неистово надеялся, что его бедовая удача не исчерпала себя летом и сработает еще раз. Глядя в окно автобуса, он узнавал и не узнавал Шайло. Город ничуть не изменился с того момента, как он покидал его — все те же высотки и мелкие скверы, все то же небо, исчерканное проводами, испещренное подвесными светофорами и дорожными знаками. Все те же первые прохожие на тротуарах, еще сонные, но уже спешащие по делам, те же запруженные транспортом улицы. Но что-то неуловимо скреблось на задворках сознания, какое-то крохотное отличие, которого он не мог уловить. В дверной звонок квартиры, где когда-то жил Стью, он звонил почти спокойно; глубоко вдохнул, когда в глазке мелькнула тень, и уже готов был отвечать на вопрос, кто он такой и кого здесь ищет. Но чертова удача, похоже, все же решила напоследок выслужиться перед ним — дверь распахнулась почти сразу же, и секундой позже ребра Джека опасно трещали от знакомых до боли медвежьих объятий. — Задушишь, Стью, ну-у… — просипел он, но тот, похоже, не слышал. — Живы, сэр, живы!.. — частил Стюарт, забыв о субординации, приличиях и потенциально подглядывающих соседях. — Жив, но… ненадолго... если не отпустишь, — скрипнул Джек, и только это подействовало: Стюарт разжал объятия и впустил его в квартиру. Он нисколько не изменился с последней встречи — все такой же высокий и широкоплечий, неизменно в рубашке уже до завтрака. От него шло знакомое чувство безопасности, защищенной спины; оно, как и в прошлой жизни, понемногу успокаивало и придавало уверенности. Пусть даже их со Стью уже не связывали рабочие отношения, но все равно Джек чувствовал, что снова был не один. Рядом с черным шерстяным пальто в прихожей висело еще одно, дамское, приталенное, нежного персикового цвета. Оно казалось подозрительно знакомым, как и идущий от него аромат… — Стью, у нас гости? — раздалось со стороны кухни, и в коридор, держа в руке кружку с кофе, вышла все такая же изящная, как и прежде, Люсинда.

***

— Я никогда не смогу искупить свою вину перед тобой, — сказал Джек. — И не могу выразить, как тебе благодарен. Люсинда оторвала взгляд от окна автомобиля и повернулась к нему. Ее руки, сжимающие небольшую сумочку, уже не дрожали, а искусно наложенный макияж скрывал недавние слезы. Она казалась такой же прекрасной, как и прежде, и вновь Джек испытал укол вины за то, что никогда не замечал ее красоту искренне — только отстраненно, как надлежащий атрибут невесты. — Знаешь, я не умела винить тебя в прошлом и, кажется, не могу до сих пор, — ответила она с мягкой улыбкой. — К тому же в итоге все для меня сложилось хорошо. У меня есть работа, лучшая из всего, о чем я могла мечтать. Если бы я вернулась на телевидение, меня бы загрызли свои же бывшие коллеги. Как любого, кто высоко забрался и больно упал вниз. И еще у меня есть Стью. Мы поженимся в конце зимы, когда… — Когда пройдет срок траура по мне, — закончил за нее Джек. — Я рад за тебя. Во всей столице не найти человека достойней. — Все так же льстите, сэр, — улыбнулся Стью с водительского сиденья. — А ведь поначалу Лу на дух меня не переносила. — Все меняется, — усмехнулась она. — Когда меня вместе с Мишель вызвали в столицу и сообщили, что ты мертв, я думала, что уйду вслед за тобой, как делали раньше верные жены. Если не сама, то просто сгорю от горя. Мне не с кем было его разделить — твоя матушка лежала в госпитале, Мишель с головой ушла в воспитание сына, а больше во дворце не осталось никого, кто понял бы меня. — Кроме Стью? — подсказал Джек. — Я недолюбливала его, да, но только с ним у нас было нечто общее. Мы оба любили тебя, — ответила она. — Он восстанавливался после ранения, и я нашла его в больнице. — У меня, вы знаете, сэр, тоже никого не осталось, — добавил Стюарт. — Разделить одиночество на двоих было для нас выходом, — продолжила Люсинда. — И потом как-то само собой выросло нечто большее. — Вы, сэр, приглашены на свадьбу, и это не обсуждается, — закончил Стью. Джек улыбнулся и не ответил — машина подъезжала ко Дворцу единства. Улегшееся было волнение всколыхнулось с новой силой. Там, во дворце, его ждала самая тяжелая встреча — возможно, за всю жизнь. Но вместе с тем он ясно осознавал, пройти через это необходимо. — Я высажу вас у черного хода, — сказал Стюарт, выкручивая руль. — Его, к счастью, не заложили. Пройдете незаметно и так же выйдете. — Что бы я без вас делал, — улыбнулся Джек. — То же, что делали все это время? — предположил тот. — Вы так и не рассказали. — Жил, — пожал он плечами. — Просто жил. — Надеюсь, что счастливо, — Лу тронула его кончиками пальцев за локоть. — Конечно, — улыбнулся он. — Иначе зачем это все? Уже идя следом за ней по тайному ходу, Джек осознал, что вот оно — решение вопроса, мучившего его весь вечер. Человек, который был вхож в высшие чины, который верил ему и которому верил сам Джек — именно она вела его внутрь дворца. — Послушай, Лу, я не расплачусь с тобой никогда, — начал он, — но у меня будет к тебе еще одна просьба. — Если она подождет до вечера, то конечно, — откликнулась она. — Прости, Джек, слишком много работы сейчас, на этой неделе я не успеваю даже дышать нормально. Я попробую выкроить для тебя время. Джек поблагодарил ее, думая с легкой досадой, что именно в эту неделю стоило заняться бумагами — а значит, Лу, скорее всего, будет не до него. Конечно, она могла передать документы выше, но… ее непосредственным начальником был сам Шепард, а так глупо подставляться перед ним Джек не мог. Лу провела его в одну из малых гостиных, вплотную примыкающую к личным покоям королевской семьи. Джек ощутил острый укол ностальгии: эту комнату, как и многие здесь, он знал как свои пять пальцев, она осталась неизменной с прошлой жизни… слишком многое было связано с ней. Здесь он впервые попытался подружиться с Шепардом; здесь договорился о браке с покойной ныне Катриной Гент. Здесь же узнал о смерти Джо. — Я позову твою матушку, — предупредила его Лу. — Но не могу ничего обещать. Ты же знаешь, она не любит незапланированных встреч. — Понимаю. — Джек проводил ее взглядом и осторожно присел на диван. Как странно сидеть здесь в старых военных штанах и потрепанной куртке; такого кощунственного обращения эта драгоценная мебель еще не знала. Прежний Джек чувствовал себя здесь как дома, нынешний особенно остро ощущал себя человеком с улицы. Этот паркет должны топтать дизайнерские туфли, а не видавшие виды ботинки, а сидеть на этом диване следует с чашкой кофе или бокалом коньяка, а не с засаленным рюкзаком, полным секретных сведений. Авель писал в дневниках, что Джек всегда будет принадлежать этому миру, роскошному, дворцовому — вот только почему сам Джек так больше не считал? Заслышав цокот двух пар каблуков в коридоре, он вскочил, машинально поправляя куртку и разглаживая штаны, и когда дверь отворилась, машинально вытянулся, замерев в напряжении — только сердце колотилось как безумное. В первое мгновение ему показалось, что с прошлой их встречи Роза не изменилась совершенно. Телекамеры чудовищно старили ее, выхватывая и подчеркивая все наметившиеся морщинки и превращая скуластое лицо в болезненно изможденное. Сейчас, в утреннем свете, она была все такой же, какой помнил ее Джек, с прямой спиной балерины, с доброжелательной маской на лице, скрывающей всяческие эмоции. Только черное платье и черная лента в волосах отличали ее от прежней Розы. — Доброе утро, любезный, — начала она, едва войдя. — Будьте добры представиться и объяснить, зачем требовали встречи с… Она осеклась, и в ее глазах на мгновение мелькнула тень узнавания. — Здравствуй, мама, — едва слышно выдохнул Джек севшим голосом. Красивая маска дрогнула. Еще секунду она пыталась держаться по-прежнему прямо и строго, но уже через мгновение потеряла контроль над собой. Ее плечи ссутулились, дрогнули губы; она сделала шаг вперед на задрожавших ногах, и Джек, не помня себя, подлетел к ней и подхватил, не давая упасть. — Джек… — пораженно выдохнула она, разглядывая его лицо. — Ты… — Я, мам, — коротко подтвердил он, глядя в ответ. Только теперь, вблизи, он видел, какие глубокие тени залегли под ее глазами, как обозначились горькие складки у губ и как густо пробивались в волосах седые нити. Как тяжело она перенесла эти месяцы. Такая сильная когда-то, способная в одиночку управлять государством и объявлять войну соседям, теперь она ломалась буквально на глазах при виде восставшего из могилы сына. Негодного, неудачного сына, который принес ей столько горя за такое короткое время. — Мама, — повторил он, чувствуя, как подкатывают к горлу слезы. — Прости меня, пожалуйста, прости за все… Он рухнул на колени там же, где стоял, прижавшись лбом к ее ногам и крупно вздрагивая от накатывающих рыданий. Так же, как когда-то стоял перед отцом, давясь собственным унижением и ненавистью, но теперь это казалось естественным после случившегося; теперь он делал это искренне, и слезы приносили облегчение. С ними уходили подспудный стыд и чувство вины, которые давили на плечи столько, сколько он себя помнил. — Джек, — повторила она, опустив руку на его голову и коротко, почти инстинктивно поглаживая. — Мой сын… Ее пальцы дрожали. Спустя пару мгновений она опустилась на пол, села на колени и не обняла — вцепилась в него и прижала к себе, содрогаясь от плача. — Мама, — растерянно повторил Джек, обнимая ее в ответ. Он не понимал, что происходит, не знал, как реагировать; наперед ожидая ледяного приема, он и подумать не мог о таком. — Мой бедный мальчик, живой, — шептала она, ощупывая его голову и плечи, лихорадочно разглядывая, словно пытаясь убедиться, что Джек не привиделся ей. — Что же ты с собой сделал, дитя, через что прошел?.. — Прости меня, — только и мог снова выдавить он. — Я вел себя как последний ублюдок, причинил столько горя, я… — Живой, — повторила она с дрожью в голосе, — вернулся, дитя мое, живой, Джек… Он не сразу услышал звук еще одних до боли знакомых шагов за дверью и только судорожно вдохнул, когда в гостиную вбежала Мишель — ошарашенная, с распахнутыми глазами, запыхавшаяся от бега. Люсинда, похоже, сообщила и ей. Мишель налетела на них с матерью, обняла обоих и уткнулась в плечо Джека, совсем как когда-то в детстве. Затем, подняв голову, тихо рассмеялась от счастья, хотя глаза и у нее были мокрые. — Мы знали, Джек! — воскликнула она. — Знали, что ты жив, что ты вернешься! — Как? — севшим голосом спросил он, обнимая разом мать и сестру, не в силах отпустить ни одну из них. — На опознании, — дрогнувшим тоном сказала Роза. — У того мальчика, которого назвали тобой, не было лица, а мундир разорван, но я знала, что это не мой сын. Затем мне показали тело вашего отца, и я больше не могла ничего… — Она снова разрыдалась, уткнувшись Джеку в плечо, и он прижался лбом к ее виску, пытаясь успокоить. — Я… не могла сказать никому в госпитале, они бы подумали, что я тронулась умом после этого. Но я рассказала Мишель, как только вернулась, и еще… — И еще мне, — раздался очередной знакомый голос от открывшейся двери, и Джек инстинктивно напрягся, с трудом удержавшись, чтобы не сжать кулаки. Он полуосознанно ожидал увидеть в лице Шепарда неприятие. Раздражение, может быть, досаду или даже гнев на то, что Джек посмел явиться во дворец… И не находил ничего. Тот смотрел прежним наивным взглядом с глуповатой, но приязненной улыбкой, с которой, как он понял только сейчас, Шепард смотрел на него почти всегда. — Искал меня? — сипло спросил он, подняв глаза, до сих пор не желая верить увиденному. — Искал, — согласился тот, помогая подняться Мишель, а затем Розе. Джек встал на неверных ногах, не желая стоять перед соперником на коленях. — Мы обследовали все морги и госпитали, искали неопознанных солдат. Собрали все тела с Шунема и других мест сражений. Вывезли останки из Беф-Сана. Осматривали каждого, хоть немного похожего. И вот ты… Господи, Джек, я знал, что Он тебя вернет! Джек успел только охнуть — Шепард тоже бросился его обнимать, так безыскусно, крепко и радостно, что он растерялся, почти беспомощно взмахнув руками. «Он всегда хотел подружиться», — услужливо подсказал внутренний голос. Шепард не видел его ни конкурентом, ни врагом в борьбе за престол; да он, этот прекраснодушный увалень, даже за трон не боролся, а просто шел к тому, что ему там нашептал Бог. Почему Джек думал о нем лишь плохое? Ревновал? Мерил по себе?.. — Я полагал, что вы даже на порог не пустите, — глухо пробормотал он, глядя, как льнет к Шепарду румяная, круглолицая Мишель и как изящно Роза промакивает платком глаза. — Или прогоните, или… Спасибо вам. — Разве тебя могут прогнать из твоего дома? — широко улыбнулся Шепард. — Я всегда хотел называть тебя другом, а теперь могу звать братом. — Должна же быть в семье паршивая овца… — засмеялся он, не удержавшись, лишь бы скрыть снова предательски набежавшую на глаза влагу. — Джек! Изволь следить за языком! — моментально вскинулась Роза, взмахнув платком. — Мы так скучали, — с солнечной улыбкой перебила ее Мишель и толкнула супруга в бок. — Скажи ему! — Мы хотели назвать второго сына Джонатаном, — застенчиво выдал тот. — А если будет дочка, то Джеки, — добавила Мишель и блеснула глазами, загадочно погладив себя по животу. — Срок еще очень маленький, мы пока не знаем, кто там. Джек улыбнулся — осторожно, все еще не веря, что это происходит с ним, — и притянул ее в бережное объятие. — Ну вы сильны, — шепнул он, вспоминая, как когда-то сестре пророчили самые страшные последствия болезни, и среди них — невозможность зачать дитя. — Справитесь с двоими-то? — С Его помощью, — улыбнулся Шеп… Дэвид. — Справимся с чем угодно. Идем завтракать. Джек хотел сказать, что они уже третьи, кто за сегодняшнее утро пытаются его накормить, но промолчал, не желая портить поселившееся в сердце странное, неловкое, хрупкое и колкое, но в то же время удивительно нежное ощущение, придумать которому названия он не мог. Оно трепетало, как бабочка… нет, бабочки умирают, едва успев покрасоваться, а там, у Джека в груди, прорастали красные горные цветы о шести лепестках. Те самые, которые распускались лишь перед зимой, когда никто уже не надеялся, и не умирали даже в мороз.

***

В коридоре, ведущем к кухне, Джек остановился и приотстал ото всех. Ноги сами понесли его в другую сторону — туда, куда по доброй воле он, может, и не стал бы заглядывать, зная наверняка, что ничего, кроме боли, этот визит не принесет. Он шел, не думая, нацепив на лицо отстраненную маску. Коридоры были необычно пусты — словно так и нужно было. Ни один человек не должен был знать, что Джек идет сюда; ни один человек не должен был его сопровождать. Дверь бывший в кабинет отца оказалась не заперта. Джек тронул ручку, и та уколола пальцы холодом в ответ; холод проник под кожу и сжал внутренности непривычной тревогой. Подавив ее, он открыл дверь и вошел. Внутри не изменилось ровным счетом ничего. Шепард, что удивительно, и не подумал занять кабинет — может быть, не захотел сам, а может, запретила Роза, ссылаясь на траур. Однако здесь, как и везде, поддерживали порядок — ни на полу, ни на чехлах, накрывающих мягкую мебель, ни на полированной столешнице не виднелось ни следа пыли. В канцелярском приборе все так же стояли несколько ручек, а стопка бумаги удобно лежала на левом краю стола; даже семейный портрет в рамке остался точно там же, где стоял всегда. Верно думать, где-то в глубине ящиков могла найтись и другая фотография, «дерзкой женщины» из безмятежности… Джек не стал бы проверять, даже если бы возникла необходимость. Казалось, отец просто надолго уехал — и, стоит ему только вернуться из дипломатической командировки или паломничества, кабинет вновь откроют, спрячут чехлы подальше, и кабинет заживет, как прежде. Стол усеют прошения, кресло в углу займет Перри с извечным блокнотом… Ноги вдруг ослабели, и Джек опустился на пол там же, где и стоял. Остатки сил вмиг утекли из него, и он беспомощно, по-детски обхватил колени руками, чтоб не развалиться на части; только теперь осознание накрыло его с головой: этот кабинет осиротел. Отца здесь больше не будет — как и в жизни Джека. Слезы, которые, казалось, иссякли каких-то несколько минут назад, вновь закипели в глазах — не такие обильные, но, казалось, самые горькие. Джек едва ощущал, что дрожит, что до боли стискивает кулаки и кусает губы. Боль, та самая, что накрыла его у края ямы, рядом со столбами, вернулась, такая же острая и непереносимая, будто он не пережил ее уже давно. Она обездвижила, лишила возможности кричать и дышать; не заглушенная и не прикрытая другой болью, физической, она захлестнула с головой, и Джек снова и снова возвращался в Беф-Сан, в яму, которая так и не отпустила его до сих пор. И опять с ней пришло бесконечное чувство вины — за то, что не спас, не забрал с собой тело… что успел помириться, что не был с отцом в последние минуты его жизни, и тот исповедовался безымянному солдату в форме со споротыми нашивками… Но — нет, возразил тихий, едва уловимый голос где-то на самом краю сознания, там, где Джек еще мог мыслить здраво. Джек был рядом — до самой последней минуты. Не мог, не мог отец не узнать его, не мог спутать с кем-то другим, как и всегда, как было даже в те минуты, когда другой отрекся бы от такого недостойного сына. Это ему отец рассказывал о безмятежности, о любви, которую оставил ради страны и долга, и о нем самом. Это Джека, глупого своего щенка, он пытался спасти, указав на труп Темплтона — и Бог будто бы в самом деле в последний раз послушал его, сохранил Джеку жизнь. Запоздалое осознание пришло с новой порцией боли и слез, но сердце подсказывало: теперь это была правильная боль. Нужная. Так мог болеть вскрытый гнойник, так могла болеть заново сломанная кость, плохо сросшаяся ранее. Ошеломленный и по-прежнему обездвиженный, Джек просидел на том же месте еще долго. Должно быть, его искали; в какой-то момент позади вновь отворилась дверь и так же неслышно закрылась. Его не стали тревожить — и благодарности Джека за эту возможность уединиться с собственными слезами, собственной памятью не было предела. Когда он наконец спустился на кухню, утерев слезы, ему никто ничего не сказал.

***

В новом рабочем кабинете, куда они переместились после короткого завтрака, Шепард в считанные мгновения преобразился: расправилась спина, исчезла бесхитростная улыбка, сменившись тонкой и аккуратной, и в глазах блеснуло нечто взрослое и мудрое — такое Джек видел прежде у отца. На секунду ему показалось, что разговоры о Боге не были досужей выдумкой для народа, а Он в самом деле вел их обоих. Это было неожиданно — видеть Шепарда за работой с приказами; еще более странно — замечать, как органично он вписывается в эту работу. — Ты ведь вернулся насовсем? — предложив Джеку сесть, спросил он. — С твоим официальным воскрешением можно потянуть до заключения мира с Гефом, а можно совместить, чтобы у людей было вдвое больше поводов для радости. Лу подготовит пресс-релиз. Затем… — Подожди, — жестом остановил его планы Джек. — Давай начнем с того, что я не хочу огласки. Принц Джек умер и похоронен, люди успели его оплакать, и мне достаточно будет знать, что вы в курсе и не плачете обо мне. Дэвид заметно погрустнел. — Я уже хотел предложить тебе министерство, — вздохнул он. — Восстановить в звании и назначить министром обороны. Мне бы не помешала твоя помощь, в армии тебя знают как талантливого офицера. — Да черта с два, — вырвалось у Джека. — Разведка, может, и знает, для всех остальных я либо служил в пехоте, либо позорно делал карьеру в штабе, потому что где еще можно найти эту смазливую рожу, — он криво усмехнулся и указал на себя пальцем. — Нет, я пас. Умом он понимал, от чего отказывается. От власти и влияния, от денег и положения в обществе. Шепард, сам того не понимая, протягивал ему оружие, которое Джек мог направить против него, чтобы свергнуть и занять престол самому. Получить то, чего всю жизнь так жаждал. Но с другой стороны… Это означало войну, новую, теперь уже — гражданскую. В стране, и без того измотанной донельзя. На ум пришел Томсон, погибший старший брат четырех девчонок, и Хэмфри, которого никогда не увидят его дети. Авива, у которой война забрала двух любимых мужчин, Дани, никогда не снимающий майку, чтобы никто не видел его шрамов, тронувшийся умом от горя Габриэль. Авель, перемолотый в жерновах прошлой войны и чудом выживший; наконец, он сам, наполовину осиротевший. — Жаль, — обеспокоенно покачал головой Дэвид. — Ты был бы прекрасным министром, я знаю. Однако я вижу, что тебя тянет куда-то еще. Джек задумался. Как объяснить, что взамен должности при дворе, блестящих перспектив, осчастливленной семьи и всего, о чем только можно мечтать, у него был... Зиф? Маленький, умирающий, затерянный в горах городок. Как рассказать про поездки в Иавис с грузом молока и овечьего сыра, шерсти или баранины, про дружественные перебранки со знакомыми уже пограничниками на КПП? Про попытки починить стиральную машину, громогласные анекдоты от дяди Бена, заботу Авивы и проделки Кабры, ужимки Габриэля и хлесткие ругательства Дани? Как описать словами, не задыхаясь от восторга, тощего кудрявого юношу с золотыми цветами в серых глазах, что ждал его там? — Отец перед смертью говорил об одном месте, — начал он. — О женщине, которая была ему дороже Царств, и о том, как он уезжал к ней во время своих паломничеств. Говорил, что хотел отвезти туда и меня, чтобы побыть хоть раз не королем, а отцом. Он называл это… — Безмятежность, — закончил за него Дэвид, и в его глазах зажглось понимание. Джек вскинул голову, давясь возмущением, но не смог выдавить из себя ни слова. — Я понимаю, о чем ты. Я был там. Именно там он прятался ото всех после ранения. Мне кажется, он желал, притворившись мертвым для нас всех, начать там новую жизнь. — Он замолк, кусая губу. — Видимо, тебя отец любил больше, раз сказал тебе, а не мне, — грустно заключил Джек, чувствуя, как злость утекает из него с каждым новым простым и искренним словом Дэвида. — Вовсе нет, — возразил тот. — Наоборот: он всегда любил тебя и всю вашу семью. Он не хотел ранить вас этим знанием и нес на себе груз вины за ложь, а во мне нашел лишь удобную спину, на которую его можно было отчасти переложить. Мои чувства его не волновали. — Странно слышать от тебя такие мудрые речи, — пробормотал Джек, вновь пытаясь скрыть за напускной грубостью дрогнувший голос и комок в горле. — Видимо, из тебя вырастет толковый король. — Еще нескоро, — немного смущенно усмехнулся Дэвид. — Мне слишком многому нужно учиться. Я стараюсь изо всех сил, мне помогают, но все равно на это уйдут годы. Именно поэтому я предлагаю тебе место при дворе. Джек снова взглянул на него немного оценивающе. — Ты предлагаешь место принцу Джонатану, — сказал он. — Но принц Джонатан погиб несколько месяцев назад. — «…в Зифе, когда мыл холодильник от застарелой трупнины», — добавил он мысленно. — Считай, что я закончил дело, начатое отцом — умер, чтобы начать все заново. — Я приму любое твое решение, — согласился Дэвид. — Возможно, это Он привел тебя туда, где ты желаешь остаться, а Ему я не могу перечить. В этот моменту Джеку очень хотелось ответить, что привел его туда голос сержанта из учебки, звучавший в голове и подгонявший бежать, пока не кончатся силы, а потом бежать еще, пока не кончится путь; но у Дэвида с его религиозным огнем в глазах наверняка имелся ответ и на это. — Ты знаешь, Бог со мной не говорит, — напомнил он. — Так что приходится справляться самому. — И все же тебя что-то привело обратно, — заметил тот. — Если поделишься, я попробую помочь всем, чем располагаю. Джек поглядел на него с кривой улыбкой, понимая, что лучшего шанса не представится никогда более. — Ты знаешь, что Маллик делает в своем правительстве перестановки каждую неделю и сажает министров за косые взгляды? — Он дождался кивка и продолжил: — Но есть одна змея, которая каждый раз ускользает от него. Этот человек достоин камеры больше, чем все прочие, попавшие под горячую руку. Он извлек из рюкзака папку, пролистнул, чтобы вынуть записку Асафа, и после протянул Дэвиду. — Орхан Арвади, министр обороны, — пояснил он, пока Дэвид перелистывал файлы. — Поверь, не только я желаю, чтобы он сдох в помойной яме. Если так и случится, я буду очень рад. Если нет, зиндан тоже подойдет. Этим нужно заняться в ближайшее время, чтобы после подписания мира у Маллика не осталось времени на поиски новых поводов для войны. Пусть чистит свой гадюшник всерьез, а не как сейчас. — Займемся сегодня же, — Дэвид закрыл папку и положил сверху ладонь. — Я составлю приказ о сборе комиссии по расследованию, к вечеру они сядут за работу. Мы сделаем Маллику отличный подарок к перемирию. Джек выдохнул с удивительным даже для себя самого облегчением. — Может, есть еще что-то, чем я могу помочь? — спросил меж тем Дэвид. — Есть, — без раздумий признал Джек. — Но для этого выдели мне, пожалуйста, окно в своем графике сегодня после обеда и прикажи страже пропустить во дворец меня и еще одного человека. Как раз ему очень понадобится твоя помощь.

***

Джек выловил Шимшона у здания администрации, что располагалось в паре кварталов от дворца, за четверть часа до обеда. Тот выходил из дверей со сложным, немного рассерженным и скорбным лицом, но, судя по виду, сохранял решимость продолжить осаду и после перерыва. — В этом доме сидят такие же жабы, как и у нас в галаадском, только крупнее и квакают громче, — раздосадовано сообщил он, подлетев к Джеку. — Не будет, говорят, вам разрешения, пока не будет иавитских подписей. Езжайте туда, мол, управитесь как раз к вечеру. Слышал, да? — Ужасно, — согласился Джек. — А сам-то как, разделался со своими делами? — поинтересовался мэр. — А то пойдем вместе жаб пугать, с твоим лицом будет очень удобно. — Давайте сначала пообедаем, чтобы воевать не на пустой желудок, и там поговорим, — предложил он. — Я управился с делами, все хорошо. Заодно повидал семью. Обрадовал. — Правильно, пусть не горюют, — согласился мэр. — Что ты там говорил о еде? Джек махнул рукой вдоль улицы. Там, как он уже выяснил, все еще стояла крохотная полуподвальная забегаловка, куда они с парнями каждый раз традиционно ходили обедать, приехав в увольнительную. — Вы же едите лоф? — спросил он, поворачивая туда. — Спросишь еще! — возмутился Шимшон. — Ткни пальцем в глаз тому, кто в Царствах не ест лоф. В забегаловке, как оказалось, не сменилась даже суетящаяся за прилавком бойкая женщина с оливковой кожей и темными косами. Пока она заворачивала в большие тонкие лепешки мясо и томаты, нашинкованный салат и щедрую порцию маринованного лука, а затем резво мешала в маленькой плошке соус, успела обменяться с мэром приветствиями, поболтать о погоде, пожаловаться на соседей и сосватать соседских детей; Джек слушал их, улыбаясь, и сам не заметил, как сел со своей порцией на то же самое место у двери, где всегда сидел со своим отрядом. Волна памяти захлестнула его с головой. Здесь они были не раз, и отсюда их когда-то вызвали по тревоге, чтобы отправить на Шунемский перевал. Он как наяву вновь увидел Лафферти с разнесенной глазницей и Хэмфри с осколочным в висок, Томсона, кашляющего кровью, и Джонсона со вспоротым животом. Они были так близко, протяни руку — и коснешься. Сделай шаг — и окажешься вместе с ними. — …эй? Джек? Чего застыл? Мучительным усилием воли Джек вынырнул из мутного темного омута, в который тянула его паника, и сморгнул, сознательно вызывая в памяти другие, настоящие воспоминания. Мэллори, который заботливо советует не пить холодную шипучку разом, чтобы не застудить горло, «а то не сможете на нас орать, сэр». Лафферти, который с таинственным видом поднимал вверх обслюнявленный палец и по направлению ветра предсказывал погоду, почти никогда не угадывая. Томсона, который зычно рассказывал, что настоящий лоф делают только на его родине, здоровенный, длиной по локоть, и с таким острым соусом, что можно выплакать все глаза, пока ешь, и до хрипоты спорил с Джонсоном, какой соус вернее туда добавлять. Хэмфри, который заказывал каждый раз новую начинку для лофа и выпытывал у подавальщицы секретные рецепты, чтобы добавить в свою коллекцию. Там, в голове Джека, они смеялись и беззлобно переругивались, сидя за этим же столом, говорили в четыре голоса разом и были, в общем-то, счастливы. И Джек, слабо улыбнувшись им, ощутил, что в его памяти это останется навсегда. Там не будет место кошмарам, а его ребята будут жить столько, сколько он помнит их. Несколько минут спустя, глядя на то, как торопливо и боевито Шимшон расправляется со своим лофом, Джек задумчиво произнес, едва сдерживая загадочную улыбку: — Я тут подумал, что иногда жабы из управы не идут навстречу простым людям, но помогают, знаете, «своим». А муж моей сестры как раз имеет выходы на кое-кого из управы. Я беседовал с ним сегодня, и он сказал, что попробует помочь. Если не возражаете, вместо обивания порогов давайте сходим к нему. Он будет на службе, но выделил для нас время. — Ты чего сразу не сказал! — тот буквально подпрыгнул на месте. — Чего прятал ценные связи? — Мы с ним немного не ладили, — развел руками Джек. — Но сегодня помирились и поговорили. Ну так идем? Уже отчаявшийся получить заветные подписи, мэр ухватился за предложение Джека как за соломинку и шел за ним с плохо скрываемым предвкушением; лишь у самых ворот дворца оно сменилось недоумением. — Мы что, пойдем прямо туда? И нас пустят в таком виде? — Да я вроде попросил, чтоб пустили, — с напускной наивностью улыбнулся Джек. — А ты непрост, ох как непрост, я погляжу, — хитро погрозил пальцем тот. — Вон как сестру хорошо замуж устроил! Может, и нам повезет. Незнакомые гвардейцы у ворот спросили у Джека фамилию и пропустили без дальнейших разбирательств, и Шимшон ошарашенно притих; когда же Джек со знающим видом повел его по коридорам дворца, он начал почти заикаться. — Мы… что… туда? Прямо туда? — сбивчиво спрашивал он, растеряв обычное красноречие. Джек, коротко кивая, не снижал темпа. — Да чтоб меня… Ты куда меня ведешь, а? Джек только хитро улыбнулся и, коротко постучав, втолкнул того в дверь, и только затем зашел сам. — Добрый день, — Дэвид вежливо привстал со своего места и кивнул. — Присаживайтесь и излагайте вашу беду. Глядя на бедного мэра, то краснеющего, то бледного до синевы, пребывающего в истовом шоке, Джек на секунду даже пожалел его, явно не готового к таким сюрпризам и даже не захватившего с собой таблетки от сердца. Дэвид, который участливо налил воды в стакан и протянул Шимшону, тоже не сделал лучше. — Водоканал, ваш-личство, — выпалил тот, отдышавшись. — То есть добрый день. После первых слов он осмелел и уже десять секунд спустя бодро, экспрессивно и с применением ярко окрашенной лексики описывал непростые зифские реалии. Дэвид, к его чести, внимательно слушал и делал себе пометки; их набралось на целый лист мелким почерком, и Джек подозревал, что многие из них относились не только к их городу, но и ко всем окраинам. — Я понял вас, — веско сказал он, когда Шимшон умолк. — Что касается водоканала, то… — Он вытащил чистый листок и ручку. — Приказ о строительстве пройдет по инстанциям сегодня, в крайнем случае — завтра. — Он помолчал, давая свыкнуться с информацией, и добавил: — Больницу бы вам надо. И завод какой-нибудь. Небольшой. Да, с бюджетом сейчас туго, но будем привлекать инвесторов. — Арестованные счета некоторых компаний, обвиненных в поддержке государственного переворота, — любезно подсказал Джек. — «Кроссгена», например. Они были заморожены еще до войны. Возможно, не все деньги с них ушли на оборонку. Если ты пустишь часть на строительство новых промышленных объектов... — Мы еще подумаем над этим, — серьезно кивнул Дэвид. Когда все еще ошарашенный Шимшон, посекундно кивая, спиной вперед вылетел из кабинета, Дэвид жестом попросил Джека остаться и, едва закрылась дверь, громко фыркнул. — Это было обязательно? Весь спектакль с мэром? — Нет, — невинно поднял тот брови. — Просто я хотел увидеть его лицо. Он посмотрел на едва сдерживающего смех Дэвида и расхохотался вместе с ним.

Эпилог

От автовокзала в Иависе во все стороны, словно трещины, разбегались кривые узкие улочки, утопающие в зелени и застроенные старыми, еще колониальных времен домами. Одна из них шла на север и пару сотен метров спустя резко поворачивала направо; по ней Джек и направился, закинув на плечо увесистую сумку, добавившуюся к рюкзаку, и сверившись с уличными часами. Эта улочка вела к рынку; именно там можно было найти попутку до Зифа — и, если не лгали часы, Джек даже знал, кто именно мог его подвезти. Ему повезло, и время он рассчитал верно: с самого краю, у мясных рядов, виднелся кузов знакомого грузовика. Пару секунд погодя изнутри показался дядя Бен, нагруженный ящиком с бараниной. — Давайте помогу! — Джек подошел ближе и опустил сумку у колеса. Сперва ответа он не услышал; затем ящик рухнул на землю, а дядя Бен уставился на него со смесью удивления и подозрения. — Ты погляди, — он коротко усмехнулся, сложив н груди руки, — две недели ни слуху ни духу, а теперь явился. Я уж думал, что был прав тогда. Что ты сбежишь рано или поздно. — Извините, — просто пожал плечами Джек. — Не мог вырваться из столицы. С этими мирными переговорами проверки усилились, а им лучше не видеть мой паспорт. Это не наши местные, которые закроют глаза, когда нужно. Он немного слукавил. Он и сам не успел осознать, как прожил в Шайло так долго. Хотелось успеть как можно больше: сходить на могилу отца и наговориться с семьей, выцыганить у Дэвида дотации для Зифа и программу развития; самолично взглянуть из толпы на подписание мира, а затем, уже в более приватной обстановке и исподтишка, на то, как двое гелвуйских гвардейцев и двое гефских офицеров уводят под руки ничего не понимающего Орхана Арвади. Хотелось найти подарки для Авивы и Кабры, Габриэля и Дани; новую пастушью свирель и настоящие саарские многоцветные браслеты для Авеля. Дела словно бы только множились без конца — но теперь Джек расправился с ними всеми. — Еще и мэра нашего едва не довел до инфаркта, — проворчал дядя Бен, поднял ящик и, передав Джеку, кивнул в сторону склада, где ждал знакомый перекупщик. — Что ты ему такого сказал или сделал, он мне не говорит до сих пор. — Свел со старыми связями, — ответил Джек, принимаясь за дело. — Помог выйти на нужных людей, чтоб нам наконец помогли построить трубу. Сделал что мог. — Сделал он… — Дядя Бен кинул на него еще более подозрительный взгляд. В какой-то момент Джек ожидал увидеть в нем узнавание — а затем с удивлением понял, что это его не тревожит. — Что ты за человек такой, а… — Я Джек Адамс, бывший военный, в отставке по причине смерти, — он коротко и криво улыбнулся. — Помните, в наше знакомство вы сказали, что в Зифе никто не будет спрашивать моего настоящего имени? — Никто и не будет, — тот пожал плечами. — Теперь-то ты куда, а, Джек Адамс? — Домой, — просто сказал он. — Кто-то же должен помогать вам с бумагами. Да и отпуск за ближайшие несколько лет я уже отгулял. Подбросите? …Несколько часов спустя дядя Бен высадил его на развилке дорог, одна из которых вела на ферму, а еще одна — на край города. Джек поблагодарил его и, закинув на плечо сумку, неспешным шагом пошел вдоль дороги. Он полной грудью вдыхал прохладный воздух, пахнущий недавно прошедшим дождем, мокрой землей и травой, немного бензином и выпечкой, и вместе с воздухом в него вселялось острое и такое правильное ощущение, которое он безуспешно пытался найти по возвращении в Шайло. От него хотелось бежать вприпрыжку, по-детски; от него хотелось замереть на месте, впитывая в себя холодный мягкий закатный свет и зябкий ветерок. Это было ощущение дома. Джек сам не заметил, как оказался напротив знакомой колонки, выкрашенной в зеленый цвет, и спустился по едва заметной дорожке, протоптанной в траве до калитки. Ноги помнили маршрут, не нужно было даже смотреть — все это время он не отрывал взгляда от Авеля. Тот сидел на крыльце, закутавшись в куртку и нахохлившись, а на его коленях лежал букет то ли завядших, то ли побитых морозом цветов. Он заметил Джека, едва тот появился напротив дома, и поднял голову, улыбаясь робко и неверяще; впрочем, он не поднялся и не побежал навстречу — лишь смотрел во все глаза и терзал обеими руками стебли несчастных цветов. Сбросив сумку и рюкзак прямо на землю, Джек сел на крыльцо рядом с ним, по привычке прижавшись боком к боку. — Привет, — шепнул он, и Авель, чуть развернувшись, ткнулся в него лбом и замер, лишь время от времени вздрагивая. Куртка на плече и свитер под ней скоро стали мокрыми от слез, но это было неважно. Авель был рядом — такой, как он есть, со всеми кошмарами, с переломанной пополам жизнью, с немотой и бараньим упрямством, с утопическими рассуждениями и нелюбовью к цуккини. Он был рядом, ласково жался к плечу, и Джек, обнимая его, совершенно ясно осознал то, в чем боялся признаться себе еще неделю назад. Авель стоил короны. Корона Гильбоа для того, кто возложил ее себе на голову, стала бы грузом — и он, Джек, больше не обязан был его тащить. Дэвид неплохо справлялся, как он заметил. К тому же Дэвиду не приходилось выбирать между Царствами и безмятежностью; его безмятежность засыпала и просыпалась рядом с ним, растила его первенца и носила под сердцем второе дитя. И потому место Дэвида было там, в Шайло, рядом с ней, и неважно, сказал ли об этом голос с небес или нет. Джеку судьба отсыпала щедрый подарок — «смерть» как освобождение от прошлого и вместе с ним от бремени долга. И вторым подарком стал Авель, странный юноша, проросший вместе с цветами сквозь бетон его сердца, которое, как думал Джек, уже никогда не полюбит. Он поглядел на Авеля, льнущего к нему и все еще шмыгающего сопливым носом, на его слипшиеся темные ресницы и солнце, отражающееся золотыми искрами в серых глазах и замерших в них каплях слез. Авель мог быть кем угодно — сыном гефского генерала или пастухом в десятом поколении — Джек все равно выбрал бы его. Выбрал снова и снова. — Эй, принцесса! — пронзительно и радостно раздалось из-за забора. Он повернул голову и увидел Кабру, машущую свернутой в трубку газетой. — Мама видела, что ты приехал, и сказала передать. А ты насовсем вернулся? Тебе стало скучно в столице? Швырнув газетой в Джека, она перелезла через забор и подбежала к ним. — А еще я подумала и решила, что больше не хочу убивать тебя и Габи, — чуть тише, но так же экспрессивно добавила она. — Знаете, почему? Джек развернул передовицу и увидел крупный черный заголовок «Змея в птичнике» с припиской, что правительства двух стран совместно расследуют военные преступления Орхана Арвади, бывшего министра обороны республики Геф. Авель заглянул к нему через плечо, и Джек с опаской показал передовицу, но тот только равнодушно пожал плечами. — Так почему ты больше не хочешь меня убить? — свернув газету, Джек поднял на Кабру глаза. — Потому что я больше не люблю его! — радостно сообщила она, указав на Авеля, и тот горестно, но не слишком натурально вздохнул. Кабра тем временем закончила: — И у меня теперь новая любовь. — И кто же? — вежливо улыбнулся Джек. — Мири! — выпалила она. — Она такая красивая!.. Такая... Что вы молчите?! Вам можно друг с другом, а мне нет?! — Бедная Авива… — задумчиво вздохнул Джек и покосился на Авеля. Тот поймал его взгляд и беззвучно рассмеялся; Джек захохотал вместе с ним. — Фу, какие вы, — проворчала Кабра и, подстелив на крыльцо газету, села с другой стороны от Джека. — Я, между прочим, могла влюбиться в Йена, он же такой умный, загадочный. Или в дядю Бена, он высокий и сильный, хорошо ко мне относится и шутит смешно. Но Мири все равно лучше. И у нее уже есть дети, значит, ей больше не нужен муж, и ничто не помешает нам быть вместе. Даже всякие принцессы, — она толкнула Джека в плечо. — Жалко только, что я еще летом сожгла то любовное письмо для Авеля. Оно было таким красивым, я могла бы переписать его для нее. — А, вот что это был за вандализм, — фыркнул Джек, приобнимая затихшего Авеля. — А ты тогда сделала новый стог? — Что?.. Да иди ты в… — возмущенно воскликнула Кабра, но вовремя увидела на крыльце соседнего дома мать и осеклась. — Вот прямо туда! Какое-то время они посидели молча, только сердитая девочка возмущенно сопела, наверняка перебирая в памяти обиды. Затем вдруг в доме напротив распахнулась дверь, и оттуда буквально вылетел, взмахнув широкими шальварами, Габриэль, за которым флегматично вышел Дани с сигаретой в зубах. — Да ты затрахал со своим перфекционизмом! — рявкнул Габи, кружа вокруг мужа. — Это и мой дом тоже, и я хочу у себя дома разбрасывать вещи и оставлять посуду там, где мне нравится! В доме должно быть комфортно и безопасно, а не твоя сраная обсессивно-компульсивная операционная! Он все вопил и вопил, размахивая руками, то низко и хрипло, то почти переходя на фальцет. Дани успел выкурить первую сигарету и зажечь вторую в ожидании, когда же выдохнется его экспрессивный супруг; в какой-то момент он покосился на них с Авелем — но не за сочувствием, как мог предположить Джек, а с благодарностью. — Смотри, они правда начали говорить о том, что им не нравится, — сказал он Авелю, и тот кивнул. — Габи, хватит орать! — грозно рявкнула Авива с соседнего крыльца. — Уже овец на ферме напугал! — Меня хоть кто-нибудь в этом городе ценит? — еще громче завопил тот. — Никакого уважения, ну за что мне это все?.. Авель уткнулся в шею Джека и фыркнул, обдав ее теплым воздухом. — Не, так он не замолчит, — заключила Кабра, после чего решительно встала и снова перелезла через забор к себе во двор, где начала разматывать висящий у калитки шланг. Джек посмотрел на нее, а потом снова на Авеля, все еще беззвучно смеющегося; волосы того отросли еще немного и вились мелкими тугими кудрями. — Ты теперь еще сильнее похож на барашка, — ласково сказал он. — Будешь растить волосы? Или новые дреды? Авель неопределенно покрутил кистью и вновь спрятал руку под куртку. — А мне тут свалилось наследство от дядюшки, — поделился Джек. — Небольшое, но на госпиталь, как хотел Йен, хватит. А может, и на маленький завод… — Он посмотрел на Авеля хитрым взглядом и ткнул его в бок: — Какой завод ты хотел? Хлебобулочный? Машиностроительный, фармацевтический? Цветочную плантацию? Авель поглядел на него, недоверчиво округлив глаза, и, вытащив карандаш из кармана, принялся задумчиво его грызть. Его размышления — и любование Джека — прервал пронзительный, совершенно девичий визг и последовавший за ним хохот. Как оказалось, Кабра тем временем на полную открутила водопроводный вентиль и, прикрыв отверстие на конце шланга пальцем, прицельно облила Габи струей ледяной воды. Авель внимательно поглядел на мокрого, истошно орущего Габриэля, достал наконец блокнот и написал в нем: «Завод по производству оросительных систем». Поймав вопросительный взгляд Джека, он дернул уголками губ и добавил: «За годы без воды каждый второй в Зифе стал специалистом в этом. Нельзя пропадать талантам. К тому же свои, а не ввозные, оросительные системы будут в Царствах нарасхват. И в Гефе тоже». Габриэль орал все громче, и Дани обнял его, смеясь и пытаясь успокоить; Кабра, также хохоча, поливала уже обоих, но теперь вместо воплей Габи тоже рассмеялся, прижимая к себе супруга. Они дрожали и целовались, стоя под ледяным дождем, и Авель, глядя на них, положил аккуратно тетрадку на крыльцо у себя за спиной, а затем робко потянул Джека за воротник куртки, чтобы поцеловать. Ответив на поцелуй, Джек развернулся и обнял его за шею; несмотря на неудобную позу и пробирающийся под куртку холод, на то, что их видели другие люди, его грудную клетку разрывало абсолютное, непередаваемое и невыразимое счастье. Он мог сколько угодно целовать человека, которого выбрал сам, ничего не страшась, ни от кого больше не скрываясь; этот миг и эта вечность, что они не размыкали губ, принадлежали только им, свободным и счастливым. А в следующую секунду ему самому захотелось завизжать и вскочить, когда на них с Авелем обрушился водопад холодной воды. Джек поднялся на ноги и потянул за собой испуганного парня, ища взглядом, от кого прилетел коварный удар. Это оказался Габи — мокрый, в прилипших к ногам афгани, но с боевым задором в глазах и со шлангом в руках. — Вот вам Бер-Эль, голубки! — ехидно крикнул он, салютуя. Джек нахмурился, ничего не ответив, и только крепче прижал к себе дрожащего Авеля, уповая на все высшие силы, реальные и придуманные, чтобы вода не стала триггером. — Считай, в душ сходили, — поддавшись неожиданной идее, тихим вкрадчивым голосом шепнул он тому на ухо. — Идем внутрь. Я привез смазку. Авель, густо покрасневший и до безобразия счастливый, поднял голову из его ворота.

***

От углей в печке все еще шел приятный жар. Сидеть в прогретом полукруге на полу возле нее, подстелив для удобства одеяло, вдвоем оказалось гораздо уютнее, чем в одиночку. Джек рассеянно думал, что мог бы провести так целую ночь, обнимая Авеля, улегшегося спиной ему на грудь и пристроившего тетрадку на согнутых коленях. Он время от времени целовал костлявое плечо и тихо рассказывал о планах, которые на прошлой неделе обсуждал с Дэвидом, и в ответ Авель довольно жмурился, не отвечая, только лениво крутил карандаш в пальцах. У его бедра в тарелке, отодвинутой подальше от огня, лежали горкой медовые соты, от которых они поочередно отламывали по кусочку и лениво жевали. — Как только поднимут из архивов документы по собственности на эти участки, займемся их выкупом, — закончил Джек, поглаживая его под ключицами. — Сможем приступить к расчистке руин. А если... Еще кусочек, и ты сам превратишься в мед. Авель фыркнул, откинув голову ему на плечо и счастливо улыбаясь, затем, будто вспомнив что-то, начал писать. «Дядя Бен решил закупить в мое стадо коз». — Смешать в одном стаде овец и козлов, — тихо рассмеялся Джек. — Прямо как гелвуйцев и гефцев после перемирия. «Я даже не буду спрашивать, чью сторону ты приравнял к козлам», — потешно нахмурившись, приписал Авель. — Они есть с обеих сторон, — заверил его Джек. — Хотя здесь, в Зифе, у нас уже само собой сложилось такое стадо. И овцы, и козы... Даже ослы, — он не стал уточнять, кого имел в виду. — И мой барашек. Авель снова зажмурился, негромко вздыхая, когда он коснулся губами нежной кожи на виске рядом с короткими кудряшками. «В таком случае, — нацарапал он, — теперь ты тоже пастух. Для Зифа».