Пастух

Авель всхлипывал еще долго, все так же тихо, лежа лицом к спинке дивана. Сперва Джек думал не беспокоить его, дать выплакаться, но не выдержал и пары минут после того, как уехал Асаф. Невыносимо было находиться рядом и ничего не предпринимать, чтобы его утешить. Он сел на край дивана, осторожно прижавшись боком к костлявой спине, и долго, может, больше часа гладил прохладные руки и нашептывал ничего не значащую ерунду, все, что приходило в голову — до тех пор, пока тот не затих и не уснул, окончательно вымотанный. Джек заночевал в спальне, на непривычной и оттого неуютной кровати. Заснуть не получалось: он то прислушивался к оглушительному тиканью часов, то порывался вернуться в гостиную, чтобы проверить Авеля. Пусть тому, по словам Йена, ничего не угрожало, но тревога, разросшаяся за минувший вечер, медленно выжигала изнутри. Джек пытался дышать по счету и убеждал себя, что нужно уснуть, что завтра и отдохнувшим он будет полезнее Авелю, чем сегодня в ночи и встревоженным; самовнушение работало едва-едва, и лишь под утро он провалился в дремоту без снов. Когда он проснулся, Авель еще спал, все так же лежа на боку, и Джек, возясь с утренней кашей, старался греметь посудой как можно тише. Это не помогло: сняв кастрюльку с огня и вернувшись в гостиную, он увидел, что тот повернулся на спину и теперь лежал, уставившись в противоположную стену потухшим безразличным взглядом. — Привет, — негромко сказал Джек. — Готов позавтракать? Авель никак не отреагировал, будто не слыша. Он безучастно дал приподнять себя и подложить подушки под спину и голову, послушно проглотил несколько ложек каши вместе с таблеткой обезболивающего и выпил еще молока; лишь на лице промелькнула болезненная тень. — Я собираюсь сегодня искать убежавшую овцу, — поделился с ним Джек, наскоро позавтракав и вымыв посуду. — Она не могла убежать далеко. Может, возьму с собой собаку. Не знаю, пастушья она или нет, но она уже находила… — Он прикусил язык, не решившись произнести имя Розенберга. — Находила кое-что. Авель, впрочем, не отреагировал и теперь. Лекарство наконец подействовало, и он, пару раз заторможено моргнув, закрыл глаза. Джек не стал продолжать монолог и, дождавшись, пока тот уснет, вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В обед, когда он вернулся, чтоб рассказать, что овечку они с Дани, пусть и без помощи собаки, благополучно нашли и вернули в стойло, Авель вновь не отреагировал. Он оставался безучастным и вечером, и на следующий день. Они будто вернулись на три месяца назад, но поменялись местами. Авель то спал, то лежал безучастно, едва приоткрыв глаза; он послушно глотал кашу, которую Джек специально разваривал, тушеный батат, белый сыр и размоченные по совету Габриэля булки, принимал лекарства и позволял перевязать голову, после чего ложился обратно и закрывал глаза — или смотрел в тот же угол, что и Джек когда-то. Общаться он, возможно, не столько не хотел, сколько не мог: привычного способа его лишили, запретив на две недели напрягать глаза, а кивать или качать головой пока не удавалось — от любого движения он бледнел, взгляд становился мутным от головокружения, и Джек укладывал его обратно на подушку. Первые дни они провели в тишине. Затем по совету Йена стали разбавлять ее, включая радио. Джек старательно избегал новостных программ и искал что-нибудь успокаивающее — концерты или аудиоспектакли. Авель по большей части дремал, убаюканный ими, и это было к лучшему — так он был избавлен от возможности думать о брате и об Асафе, а кошмары, к огромному облегчению, пока не приходили. Йен, заглянувший через три дня, это только одобрил. — Сейчас сон для него полезнее, чем любые лекарства, — пояснял он, устроившись за кухонным столом с чашкой кофе и отдаленным подобием лепешек из батата, которые в исполнении Джека вышли еще более неприглядными, чем у Авеля. — Хуже было бы, если бы он начал двигаться. С его аккуратностью усугубить сотрясение ничего не стоит. — Я боюсь другого, — поделился Джек. — Авель ушел в себя. Я догадываюсь, что происходит у него в голове, но не могу представить, как его оттуда вытащить. С его-то упрямством… — По крайней мере, у тебя есть одно преимущество, — пожал плечами Йен. — Когда на его месте лежал ты, он очень хотел тебя разговорить, но, как понимаешь, не его случай. — Я могу начать с ним беседовать, но захочет ли он меня слушать? Джек пребывал в раздумьях остаток дня и пришел к единственно верному выводу: он не узнает, пока не попробует. Посему вечером, придя с работы, он выгадал момент, когда Авель не спал, и сел рядом на диван, накрыв ладонью его сложенные на животе руки. — Привет, — сказал он и мягко сжал ладонь, имитируя рукопожатие. — Можешь уделить мне минутку? Только не кивай. Моргни, если согласен. Авель медленно скосил на него глаза, безучастно взглянул и медленно опустил ресницы, кажущиеся на бледном лице еще более темными и густыми. Джек отвлекся на полсекунды, залюбовавшись, затем продолжил: — Я хочу разобрать твою веранду и посмотреть, нет ли там среди хлама чего-нибудь интересного. Ты не против? Глаза Авеля приняли еще более несчастное выражение, чем обычно. При виде этого взгляда у Джека сжалось сердце, и вместе с тем было в нем что-то очень трогательное. Он снова понял, что отвлекается, и мысленно встряхнул себя. — Я понимаю, что раньше не спрашивал, но видишь, я исправляюсь. Ну так позволишь? Авель медленно выдохнул и снова моргнул. — Отлично, — Джек снова сжал его ладонь. — Но ты не прячься в себя насовсем. Если я найду что-нибудь ценное, то буду с тобой советоваться, хорошо? Отвлечь его мелким бытом — вот в чем заключался незамысловатый план. Медленно, но верно увлекать разговорами, новостями с фермы, историями из детства и юности, не требуя ответов, только «да» или «нет». Слова «нет» в их маленьком невербальном тезаурусе пока не было, и этот пробел они обнаружили достаточно быстро. На первой же полке, ближайшей к двери, Джек обнаружил большую банку с краской, примятую с одного бока, всю в потеках такой же синей, как и дверной косяк, краски. Банка показалась ему совсем легкой, но посмотреть, что осталось внутри, не вышло — крышка присохла намертво. На его взгляд, банке была прямая дорога в мусор, но Авель питал к подобному хламу странную нежность, и потому Джек спросил, выглянув в гостиную: — Оставляем? Авель, который теперь уже полусидел, опираясь на несколько подушек, недовольно поморщился, но не моргнул; затем поднял правую руку, лежащую на одеяле, и покрутил запястьем. — Это на твоем языке означает «не знаю», я уже выучил, — сказал ему Джек. — Нужно придумать что-то еще. — Он отставил банку обратно на полку, вытер пыль с ладоней о штаны и сел в изножье дивана, размышляя; на ум шли почему-то лишь непристойные жесты. Авель прикрыл глаза, то ли тоже размышляя, то ли отдыхая. — Слушай… — Джек накрыл ладонью его ступни и нахмурился, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль. — Однажды, когда я был моложе, в посольстве у соседей меня сильно возмутило, что все вокруг то и дело цокают языками, как будто осуждают. Потом мне пояснили, что они так выражают отрицание. Ты можешь цокать языком? Голос ведь для этого не нужен? Авель медленно приоткрыл глаза, глядя на него, и негромко, как-то очень по-птичьи цокнул. — Отлично! — Джек еще раз похлопал его по ногам и поднялся. — Готов спорить, что если позвать сюда Габриэля, он скажет, что и цокать тоже придумало ваше племя, а все остальные переняли. Ну, так мы оставляем банку? Авель поерзал плечами по подушке и цокнул еще раз, уже увереннее. В его глазах на секунду мелькнули искорки интереса, и Джек, хоть внешне и старался сохранять спокойствие, мысленно дал пять самому себе и записал на свой счет первый, путь и крохотный, успех. В тот вечер они не продвинулись далеко — Авель быстро утомился и задремал, а пару часов спустя, проснувшись, почувствовал себя явно хуже и вновь отвернулся к спинке дивана. Джек не стал тормошить его, лишь сел рядом с книгой в руках, пытаясь унять беспокойство, убеждая себя, что это пройдет, что завтра он снова попробует пойти на контакт. Перед сном, уходя в спальню, он пожелал Авелю спокойной ночи и погладил пару раз по острому плечу; тот ничего не ответил, но мышцы под рукой Джека как будто немного расслабились. С этого момента они двигались мелкими птичьими шагами. С каждым днем глаза Авеля казались все более ясными и дольше фокусировались на одном предмете. Он ел, не капризничая, и все реже норовил уткнуться носом в спинку дивана. Всякий раз, завидев прогресс, Джек ликовал внутри и едва сдерживал себя, чтобы не полезть с объятиями — вместо этого время от времени садился рядом и брал того за руки, поглаживая их и согревая, и развлекал байками. — Вот расчистим веранду, — предложил он однажды, — раздобудем где-нибудь ванну. Мало ли в городе заброшенных домов, где-нибудь она точно найдется. Занесем туда, под днище поставим подогрев и будем стирать одежду как благородные люди… Авель в ответ разразился целой трелью из щелчков, которую Джек в первую секунду воспринял почти с обидой. Да, может, план был не идеален и больше напоминал мечты, но здравое зерно в нем было, и… Авель, как оказалось, протестовал по другому поводу. Не дождавшись по обыкновению протянутой руки, он сам взял ладонь Джека и переплел пальцы. В эту секунду Джеку показалось, что даже на собственном выпускном из кадетской школы он не был так сильно и бесхитростно счастлив. В субботу к ним неожиданно заявился Габриэль, бодрый и принаряженный; он лучился довольством и, похоже, совершенно оправился от ранения. С собой он принес большую кастрюлю. — Хамин для маленького братика! — Он поставил ношу на печь в коридоре, а сам прошел в гостиную и бесцеремонно уселся рядом с Авелем. Тот, впрочем, обрадовался: попытался приподняться и даже слабо улыбнулся. — Посмотрите-ка, какой бодрый, прямо как я. И на вид ты теперь тоже как я, — он поднял руку, словно чтобы потрепать Авеля по короткому ежику волос, но тут же ее опустил и вместо этого погладил по плечу. — Тебе идет. Но не переживай, если тебе надоест ходить таким красивым, немного отпустишь волосы, и мы приплетем тебе твои старые косы обратно. Его слова и жесты были совершенно невинны, но все же у Джека в груди иррационально шевельнулось неприятное чувство, похожее на почти беспочвенную ревность; чтобы отвлечься, он отступил в коридор и заглянул под крышку принесенной кастрюли. Содержимое на первый взгляд ничем не отличалось от «субботней пакости», которую готовил Авель — вероятно, нужно было родиться саари, чтобы уловить различия. — Смотри внимательнее! — крикнул ему Габриэль. — Вот там — настоящее субботнее блюдо, а не насмешка, которую иноверцы подают в своих пародийных ресторанах. Прости, братик, — голос его сделался тише и мягче, — но хамин — это лицо саари. А то, что готовишь ты… Ты кладешь в него вареные яйца! А их нужно класть сырыми, чтобы они сварились уже там! Джек заглянул обратно в гостиную и увидел, что Авель побледнел, округлил глаза и, подняв руку, закрыл ею рот. — Прекрати про яйца, — отрезал Джек, глядя на явно не всерьез возмущенного Габриэля, и сел рядом с Авелем, снова взяв его за руку. — Его и так тошнит из-за сотрясения. Медленно сжав его ладонь в ответ, Авель грозно свел брови и несколько раз цокнул. Он вновь посмотрел на Габи, приложив вторую руку с растопыренными пальцами ко лбу, затем согнул ее в локте и вяло махнул им вверх-вниз. Закончив с этой пантомимой, он задумался; наконец просветлев лицом, он ткнул пальцем Джека в бедро. — Чего? — возмущенным тоном воскликнул Габриэль. — Я курица и жопа? Куриная жопа? Снова нахмурившись, Авель хлопнул себя по лбу и тут же болезненно поморщился, жмурясь; открыв глаза, он ткнул пальцем в коридор, а после повторил все жесты с начала. — Погоди, я понял, — Джек снова сжал его руку, успокаивая. — Он хочет сказать, что яйца, которые ты суешь в хамин, берутся из куриной жопы. Авель моргнул и облегченно разулыбался, глядя на Джека, и тот ощутил, как сердце от волнения пропустило удар. Так широко он улыбался впервые за последние недели. Авель снова ткнул пальцем в сторону коридора, цокая языком, а после свободную руку приложил ко рту, изображая рвоту. — Он не будет есть твой хамин, иначе его опять стошнит, — снова перевел Джек и удостоился новой улыбки. — Вы глупые, что ли? Их моют сначала, — развеселился Габриэль, глядя на их способ коммуникации. — Ничего, к счастью, мой муж не такой переборчивый, как вы двое. Зато, — он самодовольно перевел взгляд с Джека на Авеля, — есть силы ругаться, а значит, ты идешь на поправку! В самом деле, после этого неожиданного возмущения Авель будто перестал бояться жестов. Он выражал мысли все активнее, а заодно вытребовал себе еще подушку под спину и теперь в моменты бодрствования полусидел, следя за Джеком глазами. Правда, моргать в знак согласия ему быстро разонравилось, и уже на следующий день он решил донести это самым нехитрым способом: цокал в ответ на любые, даже противоречащие друг другу вопросы, медленно выводя Джека из себя, пока тот спустя почти полчаса не додумался, чего от него хотят. — Придумывай сам, — сообщил он чуть более резко, чем следовало бы, и снова направился было на веранду, где хлама все не убавлялось, как вдруг в спину ему раздалось короткое шипение с присвистом. Новое «слово» в лексиконе, пусть и звучащее откровенно дурацки, страшно понравилось Авелю. Весь оставшийся день он практиковался, что со стороны напоминало птичьи трели, то и дело прерываемые белым шумом. Сперва Джек ощущал глухое смутное раздражение и думал, что гораздо удобнее было бы дать ему в руки пастуший рожок — но тот, скорее всего, еще в день покушения упал с обрыва и разбился, а то и был унесен рекой. Затем и вовсе оказалось, что даже к шипению можно привыкнуть, особенно если издавал его Авель. — Теперь мы живем как на атомной электростанции, — заключил Джек вечером, посмеиваясь. — Постоянно что-то шипит и щелкает. Авель в ответ так сердито взглянул на него, что он еще полчаса полуосознанно ждал на свою голову кары небесной. Постепенно Джек начал ловить себя на мысли, что теперь, с запретом на тетради, они стали общаться даже больше, чем раньше. Эти беседы наполовину через слова, наполовину через жесты превратились в ежевечернюю традицию, в увлекательное занятие, которого он ждал весь день на работе в приемной, в поездке в Иавис или в гараже у Дани. Он боялся признаться себе, что стал скучать по взглядам, которые все сильнее загорались жизнью, по все более выразительным жестам и по улыбкам, которых так не хватало во время размолвки. Время от времени у Авеля случались очередные приступы головной боли, когда он не мог даже сидеть, ровно держа голову. Тогда он ложился, закрывал глаза, иногда моргая намокшими ресницами, и медленно, неглубоко дышал. Джек садился рядом, брал его за руку и тихо-тихо рассказывал что-нибудь; часто это были сказки, которые им с сестрой читал в детстве отец. Он старательно не пускал в голос дрожи, которая неизменно появлялась, стоило посмотреть на мучительную гримасу на лице Авеля, и успокаивал его до тех пор, пока не подействует обезболивающее. Через несколько дней после визита Габриэля Джек обнаружил в самом дальнем углу веранды главный приз за свою тягу к порядку: старую, неизвестного возраста и происхождения стиральную машинку, доставшуюся им в наследство от прошлых хозяев. Та видела и лучшие времена: пластиковый корпус, напоминающий по форме ночной горшок, треснул в нескольких местах, мотор напоминал заржавленный ком металла, а придумать достойного сравнения лопастям и вовсе не удалось. По всему выходило, что ей прямая дорога на свалку; Джек, однако, усмотрел в находке добрый знак — не зря он шутил о том, что на веранде нужно устроить прачечную. Это придало ему уверенности, может, даже излишней — и он принял решение тряхнуть всеми навыками, которые более или менее передал ему Дани, и починить машинку. К этому времени Авелю надоело лежать в постели, и он начал бродить по дому. Удержать его было невозможно, да Джеку и не хотелось; он лишь обеспокоенно наблюдал, параллельно разбирая машинку, и мысленно готовился подхватить Авеля, если у того вдруг закружится голова или кончатся силы. После одной из таких прогулок Авель, против обыкновения, не стал ложиться обратно. Вместо этого он, завернувшись в плед, пристроился рядом с Джеком, который сидел в изножье дивана с отверткой в руках и сражался с особенно заржавевшим болтом. — Все в порядке? — Джек повернулся к нему, проверяя, нет ли бледности или помутневшего взгляда; Авель, на вид вполне бодрый, ничего не ответил, а лишь придвинулся ближе и прижался своим боком к его. Джек едва удержался, чтобы не вздрогнуть от неожиданной волны мурашек, порожденной прикосновением, даже таким, через слои одежды и одеяла. Улыбки, впрочем, он удержать не смог. — У меня руки в ржавчине и грязи, — предупредил он, — а так я бы тебя обнял. Он не знал, отчего Авель решился на такую рекогносцировку; не был уверен, станет ли Авель подсаживаться к нему опять; отчаянно боялся признаться самому себе, что это своего рода новый этап в их странных отношениях — и вместе с тем отчаянно хотел это признать. Авель же, лишенный возможности выражать такие сложные концепции, действовал прямо. Он, очевидно, выяснил, что Джек не оттолкнет его, и стал садиться рядом каждый вечер, стоило Джеку лишь устроиться на краю дивана с инструментами, одолженным у Дани машинным маслом или привезенным из Иависа эпоксидным клеем. Авель не лез под руку и не пытался начать беседу — просто прижимался боком к боку, как пришедший греться кот, и замирал, прислушиваясь к радио. Джеку более всего на свете хотелось повернуться к нему, чтобы обнять, но каждый раз не решался, боясь спугнуть воцарившееся состояние хрупкого покоя. Именно в таком виде застали их однажды Йен и Рахиль, заглянув под вечер. — Джек! — с возмущением воскликнула девушка вместо приветствия, окинув взглядом разложенные повсюду детали и инструменты. — Как можно было за пару дней превратить дом в гараж? Хотя у Дани в гараже намного чище… А сколько пыли! — Шлифовал, — он коротко кивнул на корпус машинки и махнул куском наждачной бумаги. — Это обязательно было делать рядом с Авелем? Никто не знает, нет ли у него аллергии на пыль от эпоксидки! — Ему так понравилось ухаживать за больным, что решил продлить, — меланхолически вставил Йен, присаживаясь рядом с Авелем; тот вмиг запунцовел щеками, не то от негодования, не то от стеснения. Все то время, пока Йен неторопливо и аккуратно снимал швы с затылка Авеля, Рахиль продолжала отчитывать Джека — впрочем, беззлобно; он отвечал односложно и редко. Они остались на ужин. Авель, пережив новый стресс после того, как на его затылке снова орудовали инструментами, пересел ближе к Джеку и жался к нему, стараясь не отходить; успокоившаяся Рахиль, весело поглядывая на них, рассказывала свежие новости. — Геф неожиданно вспомнил, что мы тоже его часть, — поделилась она, разламывая на мелкие кусочки ломтики овощей в тарелке. — Нам выделили несколько дотаций, начали ремонт дороги… Похоже, это благодарность за Рамона. — Интересно, кого надо поймать и доставить в Гильбоа, чтобы добиться того же эффекта? — пробормотал Джек себе под нос. — Не меня, я надеюсь. Рахиль фыркнула. — У Йена в больнице с опозданием наступил новый год. Туда каким-то образом перенаправили кучу медикаментов, в основном гелвуйских. Трофейные, что ли… — Когда к тебе приходит лечиться вся деревня, потому что ты единственный врач, а больницу сократили до амбулатории, будешь рад любым лекарствам, даже трофейным, — заметил тот. — У нас нет даже аптеки, а в Иамнии и вокруг нее живет множество хроников, которым постоянно нужны медикаменты. Через какое место мы достаем инсулин для диабетиков, я не буду рассказывать, у вас от ругани потрескается посуда. — Формально мы живем в провинции Беф-Сан, и они должны ездить лечиться в Бефиль, — подхватила Рахиль. — Но до него ехать втрое дольше, чем до Зифа. — Хотел бы я открыть госпиталь тут, в Зифе, — печально улыбнулся погруженный в размышления Йен. — Чтобы принимать больных со всей зоны, и с гелвуйской стороны, и с гефской. Как было бы удобно. В этих рассуждениях Джек тотчас услышал знакомые мысли и повернулся к Авелю — тот сидел, подперев голову руками, и улыбался восторженно. Его настроение оказалось слишком заразительным и будило расцветающую внутри радость — не от фантазий о госпитале, но от этой трогательной реакции. Вновь прижавшись к нему боком, Авель принялся экспрессивно жестикулировать, так быстро, что разобрать попросту не удавалось. — Погоди, погоди, я не успеваю, — осадил Джек взволнованного парня, поймав недоуменные взгляды Рахиль и Йена. — Давай все то же самое и помедленнее. — Не мучайся, возьми листок, — вздохнул Йен. — Понемногу можно. Авель просиял и хотел было понестись бегом, но наткнулся сразу на три строгих взгляда и вышел в спальню плавным шагом, высоко подняв голову. «Если вы откроете госпиталь, я хочу пойти волонтером», — нацарапал он, вернувшись. — Почему волонтером? — удивилась Рахиль. — Если бы было финансирование, ты мог бы там работать. Авель отложил карандаш и с расстроенным лицом изобразил над головой спиралевидные рога. — С неполной занятостью, — добавила та. — Половину времени там, половину с барашками. — Тоже верно, — доброжелательно вклинился Йен. — Он уже знает, что такое биохирургия, а там и остальное подтянет. Джек дернул уголками губ в неумолимо наползающей улыбке, глядя, как вместе с радостью на скулах Авеля проступает смущенный румянец. Теперь его бледное лицо казалось живым и цветущим, им хотелось непрерывно любоваться. Джек не помнил, когда в прошлый раз так остро реагировал на другого человека — совокупность внешности, повадок, жестов. Этот яркий эмоциональный отклик он мог объяснить только одной причиной. Пусть он и запретил себе влюбляться после смерти Джо и был строго намерен блюсти этот запрет, ростки симпатии к Авелю все же пробивались через залитую слоем бетона душу. Это и вдохновляло, и пугало.

***

Под конец осени окончательно установились холода, и даже после двух растопок печи к утру дом выстывал. Джек, перебравшийся в спальню Авеля, расположенную дальше всего от тепла, ощущал это особо остро. Не спасали ни шерстяное одеяло, ни надетые вместо пижамных спортивные штаны с плотной футболкой, ни те самые носки по пять лавров из хозяйственного. Все чаще ему снились ночевки в палатках на промозглом ветру. Боясь, что снова начнет по ночам командовать вылазками и вызовет у Авеля новые кошмары, он некстати вспомнил утверждение Габи, что «лучше греться о горячего юношу, чем об остывшую печку». Эти слова имели свой резон, но в то же время смущали. Симпатия к юноше крепла с каждым днем, что при ночевке в одной кровати могло вызвать физиологические реакции и смутить обоих. С другой стороны, неловкие минуты в компании стояка казались меньшим злом, чем кошмары о пытках или попытки уснуть под стук зубов. Обдумав это, Джек в тот же день перед сном решительно вышел в гостиную. — К утру печка опять остынет, и мы оба промерзнем, — сказал он, и Авель поднял на него внимательный, удивленный взгляд. — Тебе сейчас в особенности нежелательно мерзнуть, мне тоже не особо приятно. Выслушав его, Авель вопросительно развел руками. — Если твой диван раскладывается, можно попробовать спать на нем вдвоем, — предложил Джек. — Под двумя одеялами. Так точно будет теплее. Он старался высказывать аргументы как можно более нейтрально и убедительно, чтобы не показаться навязчивым, не напугать и не смутить, однако Авель все же покраснел и отвел взгляд. — В старые времена все так делали, — Джек попытался свести все в шутку. — Мы, конечно, уже не в них живем… Авель посмотрел на него, приподняв бровь, и покрутил кистью, что хотелось трактовать как «…но довольно близко к ним». — Если ты против, то просто будем теплее одеваться на ночь, и все будет нормально, — наметил он путь к отступлению. Но Авель, немного подумав, как-то слишком быстро поднялся с дивана и начал его разбирать. Джек вспомнил, что летом в этом углу было слишком жарко — вдруг его так же хорошо выстужало зимой? Когда он вынес подушку и одеяло из спальни, Авель уже забрался на дальнюю половину дивана и свернулся, по обыкновению, на боку, устроив руки под щекой. Он внимательно следил за каждым движением Джека, но не шевельнулся, даже когда тот накинул поверх его одеяла свое, а затем залез внутрь, держась от Авеля на целомудренном расстоянии в пару десятков сантиметров. — Вот увидишь, так будет теплее, — обнадежил он, но наткнулся в ответ на слегка растерянный и даже как будто беспокойный взгляд. — Мы просто ночуем вместе для тепла, оба одетые. Хочешь, я повернусь к тебе спиной, чтобы не смущать? Авель медленно кивнул. Он мог бы использовать уже вошедший в их обиход полувербальный сигнал, но словно не хотел губить уютную атмосферу шипением. Джек кивнул в ответ, улыбнулся ободряюще и повернулся на другой бок. — Вот так. Спокойной ночи! От приятного волнения он какое-то время не мог заснуть, а вот Авель за спиной не шевелился. В конце концов, устроившись поудобнее и действительно согревшись, Джек начал засыпать — и уже в полудреме услышал сзади шорох, после чего ему в шею уткнулся холодный нос. Весь остальной Авель как нарочно не прикасался к нему. Джек улыбнулся и, радуясь, что не вздрогнул и не отпугнул парня, закрыл глаза. Уже под утро он проснулся с ясным ощущением, что его обнимают со спины. Оно не явилось из сна — снов в эту ночь он не помнил, — и только усиливалось с пробуждением. Он улыбнулся невольно: ночью робкий поначалу Авель окончательно прижался к нему сзади, закинув руку на талию — теперь эту руку Джек обнимал своими. Жест, совершенный ради сохранения тепла, под утро дал те самые плоды, о которых он и подозревал: безмятежно спящий юноша радовал его зад прижатым к нему твердым членом действительно внушительных, по ощущениям, габаритов. Это ощущение будоражило, и собственный стояк Джека также оттягивал штаны; подняться с постели, не смутив ни себя, ни соседа, при таком раскладе было невозможно. Словно почувствовав его пробуждение, Авель тоже шевельнулся. Его рука на талии Джека напряглась, и в следующую секунду он деликатно высвободил ее, чтобы отползти назад и почти сразу подняться. Без его тепла тут же стало неуютно; Джек хотел встать следом за ним, но решил для начала подождать несколько минут, чтобы Авель успел справиться с естественными реакциями тела и не смущался весь оставшийся день. План удался: во время завтрака тот вел себя как обычно. После травмы и постельного режима его тактильность усилилась в разы, он то и дело старался оказаться поближе к Джеку, сесть или встать рядом, взять за руку. Джек слишком быстро привык к этому, а потому боялся, что после утренних объятий во сне Авель снова начнет его сторониться. Но, к счастью, тот и не думал об этом и даже во время варки утренней каши подманил его к себе, чтобы стоять рядом и греться. Вечером, правда, Авель вновь залез под одеяло первым, на этот раз — лицом к стене. Джек лег рядом, пожелал спокойной ночи его затылку и подумал о том, что ночью наверняка повторится вчерашнее, только со сменой ролей. Он полежал немного, думая о том, в какой момент сна это произойдет, пришел к выводу, что оттягивать неминуемое нет смысла, и обнял Авеля. Осторожно прижался, чтобы не потревожить свежий розовый шрам на голове, и довольно быстро уснул. Так продолжилось и в следующую ночь, и в ту, что пришла за ней. Оба они знали о взаимных реакциях, оба по очереди вставали первыми, чтобы не смущать друг друга, но это была малая плата, с которой можно было мириться — ради благословенного тепла, разделенного на двоих уюта, ради утихшего наконец тактильного голода, прежде толкавшего Джека на необдуманные случайные связи. Эти мгновения казались драгоценными, их хотелось собирать в памяти, одно за другим, чтобы греться воспоминаниями тогда, когда — Джек отчаянно не хотел об этом думать — придет пора расстаться. Это случилось на четвертый день, когда он, вернувшись с работы, набирал у колонки воду. Знакомый внедорожник остановился рядом с ним, и с пассажирского сиденья выскочил Йен. — Коротко и без приветствий, — отрезал он, когда Джек уже протянул руку для пожатия. — Сегодня в коробке с очередной партией медикаментов прибыла посылка персонально для тебя. Не свети ею на улице, будь добр, эти лекарства, — он подчеркнул слово особо напряженным тоном, — достались нам слишком большим трудом, и постарайся применить их правильно. С этими словами он протянул Джеку простой черный пакет, довольно увесистый и без опознавательных знаков, а сам вернулся в кабину, и автомобиль тут же тронулся с места. Памятуя о предупреждении, Джек занес пакет в дом и оставил возле дивана, чтобы изучить после ужина — и желательно без Авеля, если он правильно угадал содержимое. Впрочем, тот, с его пытливым умом и проницательностью, сразу же догадался. Посмотрел на Джека долгим нечитаемым взглядом и ушел мыть посуду, очень медленно на этот раз, давая время. В пакете лежала толстая папка с файлами. Джек пролистнул ее мельком: аккуратно рассортированные копии писем, чеки, распечатки телефонных звонков, фотографии… И на самой последней странице — короткая записка незнакомым почерком. «Дж.! Удачи на царской охоте. Надеюсь, этот набор поможет тебе. P. S. Береги его» Джек перечитал ее два раза, и ощущение, что «его» относилось вовсе не к «набору», только усилилось. — Мне придется уехать, — сказал он, подняв глаза на вошедшего в гостиную Авеля и закрыв папку. — В Шайло. С тянущим чувством в груди он увидел, как на лице юноши сменяют друг друга эмоции: настороженность, недоверие, удивление — и мрачная решимость. Авель цокнул языком, затем еще и еще, совершенно по-птичьи; поднял папку с коленей Джека и отложил на журнальный столик; схватил его самого за шиворот, вздернул на ноги и обнял. «Я тебя не пущу», — так и кричало каждое его движение, и на этот раз даже не потребовалось переводить жесты. — Ну, ты чего, — он погладил Авеля по спине и ощутил, как тот дрожит. — Что такое? Не бойся, ничего страшного не произойдет. Все хорошо, ну… Давай, пусти меня. Авель только прижал его крепче и судорожно вздохнул, уткнувшись в плечо. Джек погладил его снова, успокаивая, потом скосил взгляд на его затылок. Шрам казался чистым и хорошо заживающим, а волосы вокруг него, уже немного отросшие, начали завиваться в мелкую волну. — Гляди-ка, у тебя волосы прямо как у барашка, — восхитился он и провел носом по виску Авеля. Все тот же слабый запах молока и печенья, не пропавший вместе со срезанными дредами, волновал и успокаивал в то же самое время. — А я думал, у тебя только упрямство как у барашка. Может, тебя покусали овцы и ты теперь оборотень? Авель глухо фыркнул ему в плечо и только затем расцепил объятия — лишь чтобы написать в тетради несколько коротких слов: «Да, они кусаются». В тот вечер он пустил Джека ложиться первым, а сам не стал отворачиваться к стене. Дождавшись, пока он ляжет на спину, Авель уверенно устроился рядом, положив голову на грудь, и обнял руками и ногами. Он почти сразу же расслабился и засопел, а Джек лежал еще долго, укладывая эмоции в голове. Авель не хотел его отпускать. Боялся, что в Шайло Джека прикончат, как следовало из старых дневниковых записей? Или просто не хотел расставаться, потому что все еще, до сих пор был влюблен?.. Очень глубоко в душе, где Джек был честен с самим собой, он признавал, что тоже не хочет оставлять Авеля. Но папка с компроматом уже легла на его плечи неприятной тяжестью, которую требовалось сбросить как можно скорее, пока Арвади в составе гефской делегации не приедет на подписание мирного договора. У него оставалось чуть больше недели, если верить сводкам новостей, чтобы найти человека, которому можно доверять, того, кто не продаст бумаги и не похоронит их под сукном, а даст делу ход и прижмет змею. Чуть больше недели на то, чтобы закончить все дела здесь, приехать в Шайло и разобраться с вопросами, которых все лето и всю осень так старательно избегал. Встретиться с семьей. Разобраться с Шепардом. Где-то на задворках сознания призраки прошлого пробудились и потянули к нему руки.

***

Уговорить мэра поехать в Шайло под предлогом подачи прошения о строительстве водоканала напрямую центральным властям, минуя галаадские, не составило особого труда. Более того: судя по энтузиазму Шимшона, тот готов был сорваться и выехать в любой момент, ждал только решающего знака от судьбы. На волне его оптимистичного энтузиазма Джек легко напросился ехать с ним, не выдавая других причин поездки — ни настоящих, ни выдуманных. Шимшон отвел им пару дней на сборы и приведение дел в порядок и сказал, что сам сообщит дяде Бену, что украдет его помощника ради благой цели. Оставалось лишь одно дело, требующее безотлагательного решения. Подготовить Авеля. О дате отъезда он сообщил за ужином, морально ожидая, что тот сникнет и захандрит, отсядет подальше и снова замкнется в себе. На удивление все варианты оказались ошибочны: вместо тихой обиды известие привело юношу в нервическое возбуждение. Остаток вечера он метался по дому, то подхватывая блокнот, то бросая, то глядя прямо, то отворачиваясь. Джек уже успел расстелить диван и лечь, а Авель все еще ходил туда-сюда, всплескивая руками, будто вел сам с собой эмоциональный внутренний диалог. Он не знал, о чем тот думал в эти моменты, и потому благоразумно предпочел не вмешиваться. Наконец Авель притих. Осторожно присел на край дивана, рефлекторно потянулся к голове, чтоб поправить дреды, не нашел их и уронил руку. Из него будто выкачали энергию, или же та целиком растратилась на суету и размышления; теперь он вновь казался болезненно-тощим в своей безразмерной футболке, больше всего хотелось затащить его под одеяло, долго греть и обнимать, пока не успокоятся натянутые нервы, отпуская в сон. — Иди ко мне, — позвал его Джек. Авель медленно обернулся и немного застенчиво кивнул, после чего забрался под одеяло и лег напротив, глядя ему в глаза. По встревоженному лицу и странному взгляду невозможно было что-либо прочесть или поймать намек на то, что творилось у того в голове. — Будем спать? — шепнул Джек, протягивая руку, чтобы прижать его к себе, как во все ночи до этого, но Авель успел первым: потянулся вперед и торопливо прижался сухими шершавыми губами к его рту. Мгновением позже он отпрянул, даже не дав понять, что произошло, и стыдливо отвел глаза. Пока Джек терял драгоценные секунды на осознание случившегося, удивление и запоздалую радость, тот зажмурился, отчаянно краснея, что было заметно даже в полутьме, и повернулся к нему каменно-напряженной спиной. Джек улыбнулся неприлично широко, сам того не контролируя. Сердце пустилось вскачь, а во рту пересохло, словно он снова стал желторотым юнцом, впервые оказавшимся в постели с другим парнем. Он тронул Авеля за плечо, без слов побуждая перевернуться на спину, и навис сверху; погладил кончиками пальцев по все еще пунцовеющей скуле и медленно, осторожно вернул поцелуй. Он не понимал, почему дрожат руки и заходится сердце от такого простого, почти целомудренного жеста. Он ведь всего лишь мягко касался губами губ замершего, едва дышащего Авеля, не надавливая, но по коже бежали мурашки и перехватывало дыхание. Джек опустился на него, прижался грудью к груди, и почувствовал, как бьется чужое сердце — едва не быстрее его собственного. Он давно отвык целоваться вот так, неспешно, изучая и приручая, исследуя тактильно и эмоционально, — но в этот момент страстная спешка казалась кощунственной, и он медлил, отдаваясь поцелую целиком. В какой-то момент Авель обнял его, прижал руками за талию и между лопаток, и Джек замер, выдохнув с дрожью — настолько правильно это ощущалось. Они так и лежали, по ощущениям, полночи, не раздеваясь и почти не двигаясь, целовались и трогали друг друга — лицо и шею, плечи и бока, сплетали пальцы и прижимались лбом ко лбу. Авель сдавленно беззвучно ахал, и его ресницы трепетали, как крылья бабочек, и в этот момент во всех Царствах не было существа прекраснее. Его губы раскраснелись и чуть припухли; при малейшем взгляде на них у Джека перехватывало дыхание, и он вновь и вновь ласкал их своими. Авель прижимал его к себе так, словно боялся, будто он исчезнет в любую секунду, растворится в воздухе прямо в его объятиях. От этой мысли сжималось сердце, и Джек старался отвлечь его и себя новыми прикосновениями. Они так и заснули, не расцепляя рук и переплетясь ногами; закрывая глаза, Джек улыбался про себя тому, как долго они ходили вокруг да около, взаимно желая близости, а теперь не решались даже снять друг с друга одежду. Но именно в этих неспешных поцелуях, тягучих и сладких, как мед, была своя, особенная красота и ценность, которая затрагивала что-то спрятанное в глубине сердца и согревала даже сильнее, чем самые огненные страсти. Наутро он проснулся от того, что Авель, сидя рядом, гладил его по лицу. Он покраснел и заморгал, когда Джек открыл глаза, улыбаясь в ответ. — Доброе утро, — пробормотал он, щурясь, и протянул руку, чтобы взъерошить короткие пушистые волосы надо лбом. Тот поймал его руку и потерся о нее щекой, жмурясь, затем наклонился и снова принялся целовать. Все утро они не отходили друг от друга ни на шаг: Джек обнимал Авеля со спины, пока тот варил овсянку, а Авель жался к нему после завтрака, скорее мешая, чем помогая мыть посуду. Ни у одного, ни у второго не было желания разрывать объятия, когда выяснилось, что у Джека нет ни сумки, ни рюкзака, чтобы сложить туда смену белья и документы для поездки на большую землю, и пришлось, как пошутил он сам, «побираться по соседям». Габриэль, открывший им дверь, улыбнулся ехидно и так заблестел глазами, словно воспринял открывшееся ему зрелище как личную победу. Авель, чуть смутившись, на шаг отстал в дверях, и тот не преминул воспользоваться ситуацией. — А я думал, вы до скончания мира не решитесь, — довольно заурчал он и игриво толкнул Джека бедром. — Жалеешь, наверное, что раньше его не распробовал, м? — А ты, видимо, хочешь лишиться половины зубов за свои шуточки? — миролюбиво поинтересовался тот, с легким беспокойством и в то же время с неистовым умилением глядя, как гневно хмурится приближающийся Авель. — Ты пришел ко мне в дом с просьбой и теперь угрожаешь? — притворно возмутился Габи, подхватив его под локоть. — Я тебя и пальцем не трону, а вот он… — Джек улыбнулся, когда Авель упер руки в бока и решительно оттеснил от него хохочущего Габриэля. На шум явился из гаража Дани, который сперва глядел непонимающе на развернувшуюся картину, а затем тоже фыркнул, заметив сердитое лицо Авеля. Тот в ответ нахмурился только сильнее, полез в карман за тетрадью с карандашом и долго что-то черкал. Габи успел вытащить откуда-то видавший виды черный рюкзак и вручить Джеку, когда Авель наконец закончил и протянул ему листок. Вместо обычной тирады на нем оказалась карикатура, изображавшая трех человечков. Первый, стоявший отдельно, носил на голове корону, у второго в руке был гаечный ключ, а третий щеголял в афгани в корявый цветок; вторая и третья фигурка были перечеркнуты, а под ними шла неровная надпись: «Трахайте друг друга сами!» Габриэль, взяв листочек, рассмеялся так сильно, что, казалось, на его глазах вот-вот выступят слезы. — Прости, братик, — отдышавшись, повинился он, возвращая листок. — Я не хотел над вами глумиться. Разве что совсем чуть-чуть, но вы бы видели со стороны свои лица... — А тащить в постель сначала его, а потом меня — тоже входит в перечень «не хотел глумиться»? — не удержался Джек, чувствуя легкое раздражение. — Конечно, не входит! — воскликнул тот. — Я никогда и в мыслях не имел обидеть кого-то из вас, я же не какой-нибудь психопат. Вы оба очень красивые и оба мне нравитесь, так что это было всего лишь проявление моей симпатии, и только. — Так твоей или вашей? — уточнил он. — Мы с Дани давно вместе, — Габриэль кивнул в сторону, где у стены стоял его супруг, — и считаем, что моногамия — это атавизм. Пережиток прошлого. У нас стабильные и прочные отношения, а телесная сторона — это далеко не самая важная их грань. Так, рутина. Какую-то часть этого монолога Джек уже слышал от самого Дани, и потому теперь повернулся к нему с вопросительным взглядом. К его удивлению, на лице того не промелькнуло ни тени одобрения озвученных идей; он стоял, хмурясь и играя желваками на скулах, но, заметив взгляд Джека, расправил плечи, дернул подбородком и отвел глаза. «И это все, что тебе нужно знать о наших отношениях», — как наяву зазвучал в голове его голос. Джек вспомнил напряженный, без капли удовлетворения взгляд в ночь после празднования нового года; безэмоциональный, на чистой физиологии короткий секс на кухне, похожий скорее на акт самоудовлетворения о другого человека; как Дани при каждой возможности оттеснял мужа от любого, на кого тот мог положить глаз, и собственнически демонстрировал, кому тот принадлежит на самом деле. Долгие, крепкие, стабильные… — Знаешь, Габи, — сказал он, глядя попеременно то на того, то на другого, — со стороны ваши действия почему-то не кажутся такими согласованными, как вы их описываете. Вы хоть раз говорили о том, как относитесь к моногамии? Потому что все, что вижу я — это как ты липнешь к любому симпатичному мужику, а Дани от этого злится. Он, конечно, отличный шпион и хорошо скрывает эмоции, но они все равно прорываются. Только тебе почему-то не говорит об этом. Может, слишком сильно любит и сильнее боится потерять тебя, чем собственную гордость. С лица Габриэля в момент сбежала ласковая улыбка, а из глаз пропал хитрый блеск. Теперь он смотрел на Джека с возмущенным недоумением, и тот выругался мысленно, понимая, что без спросу только что нарушил чужие границы. — Наконец-то, — глухим голосом медленно произнес Дани. Джек обернулся к нему и увидел странную тень в прежде ясных глазах и мелко подрагивающий уголок рта. — Лет пять, наверное, не знал, как это сформулировать. Габриэль резко развернулся к нему — только зазвенели браслеты. Удивленно распахнутые глаза расширились еще сильнее; он несколько раз открыл и закрыл рот, так и не найдя слов. — Да, я молчу, и молчал бы еще столько же, — прервал воцарившуюся тишину Дани. — Ты же терпеть не можешь запреты. Рано или поздно ушел бы. Я прекрасно понимаю, каково это — жить с таким, как я. Твои загулы мне компенсирует то, что ты из них возвращаешься ко мне. — Ты, — голос Габриэля дрогнул, а затем сорвался на высокий крик: — Ты с ума сошел?! Да я же верчусь ужом, чтобы тебе не наскучить! — Чего? — переспросил едва слышно Дани. — Ты… идиот? — Все мужчины изменяют, это нормально, — вдруг успокоившись, устало выдохнул Габриэль. — Все, кого я знал в прошлой жизни, изменяли, большинство этим даже гордились. Мой отец изменял матери, мой дед изменял бабке, второй дед, все мои братья, все друзья... Потом я встретил тебя, ты остался со мной, и с тех пор каждый день, каждый наш день я думал о том, что ты тоже изменишь. А ты знаешь меня и знаешь мою гордость, и если ты выберешь кого-то другого, я скорее убью тебя своими руками, чем прощу. — Он замолк, глубоко и рвано вздохнув, и опустил голову. — Просто решил возглавить то, что не могу предотвратить. — Да кто тебя просил?! — рыкнул Дани, и большего отчаяния в его голосе Джек не слышал даже во время случайной исповеди. — Ты пробовал сначала спросить меня?! С грохотом швырнув ключ на кафельный пол, он развернулся и направился обратно в гараж. — А ты лучше?! — вспыхнул Габриэль, с криками последовав за ним. — Пять лет молчал! Я специально искал парней, похожих на меня, и тех, про кого ты сам… — Конец предложения приглушило эхо гаражных стен. Авель, все это время неподвижно стоящий рядом с Джеком, робко потянул его за локоть в сторону выхода. — Да, ты прав, идем отсюда, — согласился он. Когда они тихо прикрыли за собой дверь, Авель вопросительно округлил глаза и знакомым жестом сомнения покрутил запястьем. — Я тоже не думал, что все так запутанно, — признался Джек и закинул заемный рюкзак на плечо. — Ничего, пусть поругаются, иногда это полезно. Такие люди только во время скандала и могут говорить, что думают. Авель кивнул и шумно вздохнул, а затем расправил бумажку с карикатурой, приложил к груди Джека и начал выводить что-то карандашом. «Хорошо, что ты сказал это. Кто-то должен был их подтолкнуть. Я надеюсь, что это поможет им быть искренними друг с другом, — написал он. — Если годами что-то терпеть, можно окончательно поехать крышей». К вечеру Авель становился все тише и настороженнее. Его улыбка поблекла, а в глазах то и дело мелькала тревога, которую он не успевал прятать. Он все еще не отходил ни на шаг — и во время сбора вещей, и за ужином, и после. Все это время Джеку хотелось прижать его к себе, повалить на диван или усадить на стол и долго целовать, на этот раз всерьез — но Авель так осторожно касался, что Джек впервые в жизни не знал, как отыскать к нему подход. Он снова ощущал себя полным дураком и неопытным девственником, не умеющим сделать первый шаг. Ночью, едва Джек расстелил на диване оба одеяла, готовясь ко сну, тот вдруг в один широкий шаг оказался возле него и стал решительно высвобождать его из штанов и футболки — так стремительно, что он успел только охнуть от удивления. Следом на пол полетела одежда Авеля, а сам он толкнул Джека на диван и забрался рядом, прижавшись кожей к коже и мелко дрожа. Он не двигался и почти не дышал, а когда Джек провел ладонями по его спине, то ощутил, что она вновь закаменела от волнения. «Я тоже не хочу расставаться, — хотел сказать он, но слова не шли. — Я тоже буду скучать. Я тоже сейчас хочу тебя сильнее всего на свете». Авель лежал, прижимаясь к нему, и не пытался что-либо сделать, будто боялся, будто они не целовались половину прошлой ночи, будто ему до сих пор нужно было разрешение. И Джек, вдохнув, вновь, как вчера, перевернул его на спину, любуясь высоким лбом и темными бровями, ровным носом и маленьким ртом, который уже успел распробовать на вкус; затем наклонился и поцеловал, но уже не осторожничая, как раньше, а с напором, сдерживать который больше не было сил. В первые секунды Авель замер и не реагировал, как и вчера, словно не мог побороть стеснение — а через мгновение Джек, сам не поняв, как это случилось, уже лежал на спине, прижатый к дивану, а Авель притирался к нему и беспорядочно целовал губы, щеки и шею. У него будто сорвало предохранитель, и весь накопленный жар штормовой волной теперь обрушился на Джека. Авель целовался неумело, но жадно, заставляя задыхаться, до синяков сжимал плечи и бока, не давая шевельнуться. Каждое касание его рук или рта оставляло на коже ожог, от которого под ней растекалось жидкое пламя, и от нахлынувшего адреналина и возбуждения кружилась голова. Такая неожиданная, бесцеремонная собственническая страсть, с которой Авель прижимался к нему, загнанно дыша, передавалась через поцелуи и бурлила в крови, и Джек пытался отвечать на ласки, целовать в ответ, гладить и сжимать... Но тот не давал даже выдохнуть и пошевелиться, и оставалось только втягивать воздух со стонами и принимать безудержную ласку. Джек не помнил, когда еще такие безыскусные движения так сильно заводили его, сильнее всех постельных изысков, что ему удавалось испытать ранее; не помнил, каково это, когда действия не запоминаются, вытесненные ощущениями. Не знал, когда Авель успел избавить обоих от белья — только ощущал, как быстро и неаккуратно тот притирался членом между его ягодиц, будто намеревался взять прямо сейчас, без подготовки. Это торопливое движение, рваное дыхание в губы, потемневшие глаза, глядящие из-под полуопущенных ресниц — все ударяло ему в кровь, как самый сильный афродизиак, заставляя подаваться навстречу и нетерпеливо постанывать. Давление крупной головки, балансирующее на грани возможного болезненного проникновения, отдавалось волной удовольствия, расходящегося от напряженного члена по животу и ногам. Казалось, еще немного — и он смог бы кончить только от этих быстрых неловких фрикций и смазанных поцелуев, захлестывающих все существо эмоций и вида раскрасневшегося, загнано дышащего, невозможно прекрасного Авеля... Который двигался все более рвано и все крепче сжимал его бок и плечо, и в какой-то момент замер, вздрагивая. Между бедер выплеснулось горячее — и Джек готов был поклясться, что в длинном выдохе Авеля слышал тихий сорванный стон. Не успел отдышаться, тот снова потянулся его целовать, на этот раз неторопливо и чувственно; Джек приподнял бедра, чтобы потереться о его живот, ловя ускользающее удовольствие, и Авель, застенчиво улыбнувшись, решительно поднялся на колени и поманил его к себе, демонстративно облизнув нижнюю губу. Он соблазнял еще более трогательно и неуклюже, чем флиртовал, и Джек, не удержавшись от улыбки, обнял его, уронил обратно на диван и сел на бедра. — Если бы у нас был рабочий душ, мы бы смогли сделать гораздо больше, — шепнул он, водя по своему члену пальцами, и Авель с легким возмущением оттолкнул его руку и заменил своей. — У меня долго не было, а у тебя очень, очень… — Он прервался и выдохнул, когда Авель сжал ладонь и двинул ею вверх-вниз. — Очень большой. Просто так, без подготовки, не выйдет… Вернее, не войдет. Глаза Авеля вновь потемнели, и он быстрее задвигал кистью; Джек охнул и навис над ним, глядя в глаза. — Если наладим душ, — дрожа, шепнул он Авелю почти в губы. — Мы сможем делать все, что ты захочешь, и все, о чем даже не представляешь. Авель покраснел так, что румянец сполз на его шею, и за затылок потянул Джека к себе, чтобы поцеловать.

***

Во сне тронный зал во Дворце единства был совершенно безлюден. Пустовали амфитеатр и стол заседаний, пустовал стоящий во главе королевский трон. От тишины звенело в ушах; снаружи, за пуленепробиваемым стеклом высокого окна, беззвучно шелестели деревья в парке, по улицам проносились машины. Джек спустился по ступенькам амфитеатра, неслышно ступая, и оглянулся, ища вокруг хоть кого-нибудь — отца, маму, Мишель или Люсинду, Сэмюэлса... да даже Шепарда или Эндрю. Никто не отзывался на мысленный зов. Он был совершенно один. Подойдя к окну и выглянув наружу, на живущую своей обычной жизнью столицу, Джек подумал об Авеле, которого даже мысленно боялся назвать своим, чтобы не отпугнуть, не насмешить судьбу, которая столько раз отбирала обещанное. Думал о Дани и Габриэле, которые столько лет притворялись друг перед другом из любви, граничащей с эгоизмом; об Авиве и Кабре, о Шимми, о дяде Бене, о дамском политическом клубе и очереди за фруктами у лавки на колесах. Обо всех людях, которых увидеть здесь просто не мог — они принадлежали другому миру. Что-то невесомо тронуло его плечо, и он обернулся, вздрогнув. Ни звука не раздалось в зале и не мелькнуло ни тени, но теперь на столе, прямо напротив трона, стояли весы. Самые простые на вид, из потемневшего от времени металла, с острой латунной стрелкой, неподвижно указывающей строго в центр шкалы. На левой чаше весов лежали маленькие цветы о шести лепестках, ярко-красные, как брызги крови; на правой, изящно распахивая и складывая крылья, сидели, не улетая, большие рыжие бабочки. Джек проснулся как от толчка и невидяще посмотрел в потолок. Авель только крепче прижался к нему и вздохнул во сне.