Когда цветут ледяные лотосы

В следующий раз Я никогда не отпущу тебя. Мин Юнги

            С наступлением поздней осени укрылась провинция Киджон шелестящим бархатным покрывалом, пестреющим золотыми и красными красками, хрустела под ногами опавшая листва, а руки, не скрытые рукавами из тёплой материи, мёрзли от лёгкого, но прохладного ветра. — Вели запрягать лошадей, я хочу вернуться к ужину, — король плавным движением руки отправил слугу на конюшню и продолжил шествие к мосту, поверхность которого, казалось, была единственным местом, не усыпанным сухими листьями. Закат клонился к исходу, врезаясь полукругом солнца в горизонт. Последние краснеющие лучи утонули в полоске земли, будто бы проваливаясь в неё. Когда же последний из них скользнул в бездну, начало темнеть, и небо прямо на глазах из нежной бирюзы перешло в дымчато-синее бархатное полотно. Однако король не спешил завершать прогулку. Шедшему за ним чиновнику ничего не оставалось, как следовать за правителем по пятам. — Повелитель, — слуга подбежал со стороны главных ворот. — Прибыл гонец из провинции, сообщает Вам, что Цусима неминуемо будет оккупирован. Военачальники уже осведомлены, а войска ждут распоряжений. — Неужто быть войне, Государь? — встрепенулся Намджун, ступающий по следу короля. — Как же я отправлю войско морем, если ожидается наступление холодов? Воевать зимой — это всё равно что собственными руками сгубить своих же солдат. Невзирая на внешние условия, в бой ринется лишь глупец. Армии необходима подготовка и увеличение численности. Контратака может состояться только с появлением первоцветов, — Юнги облокотился на перила моста, глядя на плывущие в быстром течении ручья красные кленовые листья. — Намджун, завтра сообщите всё, что я сказал, в армейский корпус, а сейчас немедля возвращаемся в Кёнбок.

***

С рассветом крыши павильонов, строений и подстилки из опавших листьев укрылись пушистой шалью первого снега: в свои законные права вступила зима. Из помещения без тёплого плаща было не выйти. Под крышей открытого павильона сновали и копошились недовольные понижением температуры воробьи и синицы. Ожидался прилёт красногрудых снегирей. Поправив спавшую с плеча накидку, отделанную собольим мехом, Юнги вышел на террасу. В сосредоточенности и думах нашёл его Намджун. — Государь, когда мы отправимся на Чеджу? С чусока минуло едва ли не три месяца, — советник поклонился и остался стоять позади. — Ах, если бы мне было ведомо верное время для выезда. Нам всем стоит набраться терпения и переждать самые губительные заморозки, — Юнги вошёл обратно, увлекая советника за собой и садясь с ним за низкий столик для чаепития. Горячий, светлый, с кусочками засушенных фруктов, кружащих по чашке, чай согрел, казалось, не только самого правителя, но и его разум. Кончики ароматных трав торчали пёстрыми пучками из-под крышечки фарфорового чайника. Тишину нарушало щебетание птиц за большим светлым окном и шелест парчи на рукавах мужчин, когда те подносили ко рту ёмкости с чаем. — Вы желаете вступить на земли порта раньше, чем воины. Почему? — Ким долил напиток в свою чашку и вопросительно упёрся взглядом в правителя, пока тот не указал взмахом ладони не доливать более чай. — Война — это путь обмана. Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает. Таковы советы Сунь-Цзы, — Юнги поднялся с тюфяка и удалился в кабинет сачжончжон. Намджун отошёл в комнату советников, бесшумно ступая по свежему снегу, всё ещё летящему с тяжёлого серого неба, из-за чего тонкая утренняя снежная шаль стала пуховым белоснежным одеяльцем. Положение острова Цусима было едва ли не бедственным, особенно сейчас, в момент, когда на нём до сих пор оставался корейский народ, но остров был без предупреждений взят под власть Японии. Японцы, казалось, были извечными врагами великолепного Чосона, причём куда чаще с превосходящими силами, однако государство Юнги сдавать позиции не намеревалось. Чосон всегда был по своей сути мирно существующей империей, а вот Япония, напротив, вела экспансивное правление, то и дело совершая набеги на соседствующие земли. Планировалось, переправляясь с Чеджу, тайно совершить контрнаступление на Цусиме. Юнги сам был против захватнической политики, однако то, что уже принадлежало ему, всегда стойко защищал. Чужды ему были варварское поведение и жажда крупных земель. По его мнению, хорош был тот правитель, который мог обеспечить благами своё государство, пусть и малое, но с лихвой для простого народа, а не тот, чьи земли сосчитать так же трудно, как и увидеть его народ сытым и довольным властями. Ему прельщала дипломатия и мирные переговоры, но какому королю не чужды иногда и вспышки гнева из-за несправедливости? Долгом его правления он считал сотрудничество с граничащими государствами с наличием взаимной выгоды. А коли государство полупротивника свои права гнуло и отказывалось возмещать Чосону ущерб из-за невыполнения обязательств, приходилось ему худо. Юнги в омут огненной злости не бросался и не наказывал мечом (хоть иногда и стоило), а поступал как стоящий правитель государства, наказывая различными способами, не исключая экономические или вовсе отклоняя впоследствии предложения о вступлении в коалицию против общего врага. Красив король был не одними поступками и словом, но и станом, и чертами лица. Невысокий рост с лихвой компенсировала статность, твёрдая походка, прямая спина и обаяние. Внешность его, к слову, заурядной тоже язык не повёрнется назвать, ведь лисий прищур цвета коричневого хризоберилла и прохлада ровных скул, выглядящих словно стёсанные океанической волной валуны, вкупе с розовеющими лепестками губ манили и взывали к желанию беспрекословно исполнять любые приказы монаршей особы. Для правителя такого великого государства, как Чосон, Юнги был достаточно юн. Однако всему есть своё объяснение (и даже раннему вступлению на престол). Из-за скоропостижной кончины отца наследник вынужден был спешно возглавить государство. Но в собственной последующей жизни поспешных решений Юнги не принимал, ссылаясь на всем известные слова: «Поспешишь — людей насмешишь». Посему лишь после того, как миновало две полные луны, правитель велел начать итоговые сборы для отправки в портовый городишко Чемульпо. Но это лишь начало. Оттуда им предстояло добираться вплавь на остров Чеджу, а после присоединения к Юнги и советникам войска с командирами планировалось направляться на Цусиму. В один из дней, когда наконец утихла лихая метель, позволившая зиме сунуть свой нос буквально всюду и задуть пронизывающим ветром снег в каждую щель и яму, от дворца Кёнбок тронулась скудная конница в сопровождении двух обозов, похрустывая множеством копыт (ведь их вчетверо больше, чем лошадей) по скрипучему от заморозка, искрящемуся снегу. В провинции Киджон король провёл всё своё детство, изредка посещая с отцом ещё в качестве предполагаемого наследника на престол другие провинции. Да и в самой Киджон обычными местами пребывания маленького Юнги были дворцы Кёнбок, Чхандок и гора Пукхансан в редкие вылазки на природу. Тем временем из природных богатств в Чосоне действительно было на что взглянуть. Даже в поездке студёной зимой до соседнего города Юнги приметил, каковы бывают виды его земель, по стоимости превышая любое золото. Белилами сезона были раскрашены горы и поля, деревья и не успевшая сгнить прелая трава, крыши домов и храмов. Зима по праву давала окружающей природе отдохнуть от буйства красок, творившегося с момента первых ручьёв из талой воды и заканчивающегося первым пушистым снежком, припорошившим жухлые травинки и листики. Приближаясь к Чемульпо, Юнги велел остановиться не в городе, а на его окраинах — в деревнях у гор Гванаксан. Зимние леса тем временем спрятали экипаж под кроны магнолий кобус в снегу и встретили пестреющими кустарниками калины со слегка морщинистыми от мороза ягодками. Выше в горы громоздился мохнатыми, согнутыми под тяжестью снега лапищами корейский кедр, соседствующий с корейской пихтой, красующейся стоящими, как свечи, крупными шишками. Тёмными пятнами, припорошенными белым лишь сверху, выделялись аянские ели, ютившиеся у стволов раскидистых берёз. Пробираясь вдоль по узкой дороге в зарослях калины, они повстречали первого местного жителя, похожего на типичного деревенского ребёнка. Правитель спешился и, привязав жеребца к крепкому стволу придорожного дерева, заметил поодаль легко одетого юношу с корзиной, полной мягких маленьких плодов. — Ты не замёрз? Где твои родители? — Юнги подхватил на ладонь несколько искрящихся снежинок с папоротника, которые немедля растаяли, превращаясь в капли на светлой коже. — Вам какое дело? — юнец продолжил сбор синеющими от холода пальцами. — Мне никакого, а вот у твоей матери будет действительно много дел и хлопот, если ты заболеешь, — правитель сорвал с куста гроздь ягод и бросил в корзину незнакомца. — У меня нет матушки. Теперь Вы уйдёте? — мальчишка спешно накрыл урожай мешком и водрузил корзину на спину. — Нет, не уйду. Мне нужно пожить некоторое время в деревне, ты не знаешь, кто бы мог меня там принять? — король без зазрений совести лгал, ибо прекрасно был осведомлён, в чьём дворе ему и его свите положено остановиться, чтобы народ не проведал о том, что сам правитель поселился в их деревушке. — Я ничего не знаю, Господин, мне нужно идти, — юноша перевязал поддержку корзины на поясе и ушёл вниз по тропе. Юнги со смешанными чувствами возвратился к коннице. Зачем юноше собирать в морозный день ягоды калины, да ещё и будучи так легко одетым? Из какого селения этот молодой человек? Почему был так неприветлив с незнакомцем? Вопросы возникали в голове один за другим, но ответы являться на них не спешили. Первую ночь король провёл на самой окраине деревни, в доме знакомого Намджуна, там, где примыкал к поселению густой лес. Юнги не спешил продолжать путь к будущему «постоялому двору». К полудню второго дня правитель послал одного из гонцов на Чеджу и отправился на конюшню приглядеть за своей кобылицей самостоятельно. Лошадей и уход за ними правитель любил не меньше самой верховой езды, в которой был умел и искусен. Кормление лошадей морковью, поглаживание жёсткой шерсти и седлание — занятия, от которых Юнги мог свободно вздохнуть. Цокот подкованных копыт, тихое ржание и фырчание были более приятными для слуха, чем гомон чиновников и шёпот сплетничающих служанок. Взобравшись на вороного жеребца, он мог почувствовать свободу от обязательств перед всеми, в первую очередь перед собой. Ветер, хлёстко бьющий в лицо при галопе, ритмичная тряска тела, когда конь переходил на рысь, дарили незабываемые ощущения. В конюшне Юнги было полно различных мастей обоих полов, непременно приносивших потомство. Каждую из своих лошадей правитель называл сам, потому что знал, что на какой-нибудь из них ему рано или поздно предстоит отправиться не единожды в поход. Вычёсывая шерсть гнедой кобылицы, король думал о встретившемся ему юноше с корзиной. И всё-таки что-то странное в нём точно было.