Моя боль - это ты

Если бы Поппи Помфри кто-то сообщил, что мир серьезно планирует сойти с ума, она ни капли бы не удивилась. Разве что попросила бы, чтобы сие закономерное событие произошло не весной, и не в пятницу. Не весной — потому, что это время экзаменов, когда и так есть, кому с ума сходить — в особенности, пятому и седьмому курсам, где нервным девочкам галлонами требуются успокоительные, бодрящие и сонные зелья, а на мальчиков уходит не меньшее количество костероста и мази от синяков и ссадин. Все-таки время финальных матчей по квиддичу, как-никак. И на занятиях по аппарации кто-нибудь да оставит позади конечность — ее-то без проблем приделать обратно, но истерики после этого такие… А по пятницам целительнице Поппи Помфри уж точно не до психиатрических планов мироздания — прибывает дежурный целитель из больницы Святого Мунго, привозит зелья, настойки и отвары, заказ на которые она по средам отправляет школьной совой. А еще он проверяет ее журнал назначений, осматривает студентов, если таковые в этот день в больничных палатах имеются, обращает внимание на сроки годности всех хранящихся в Больничном крыле флакончиков, пузырьков и тюбиков — можно подумать, она бы допустила нахождение в шкафчиках чего-нибудь просроченного! А потом все привезенное нужно рассортировать и расставить по местам, а еще подготовить Больничное крыло к еженедельной генеральной уборке, которую эльфы проводят в ночь с пятницы на субботу. То есть во всех свободных палатах снять и сложить постельное белье, чтобы его забрали в стирку вместе с больничными пижамами и ее рабочими мантиями, отворить все окна и запереть все то, что должно быть заперто… В общем, дел невпроворот! А сегодня еще в Мунго впервые за Мерлин знает сколько времени перепутали ее заявки — последнюю с той, которую она отправляла в прошлую среду! Доказать это, конечно, было несложно — копии всех документов Поппи Помфри добросовестно подшивала в специальную папку, и целитель долго извинялся и клятвенно обещал, что завтра лично прибудет со всем недостающим. Плюс еще именно сегодня Лаванда Браун при попытке сварить какое-то странное приворотное зелье, рецепт которого она достала неизвестно где — так и не призналась. — обожгла себе руки и подпалила волосы, причем второе расстроило глупую девчонку гораздо сильнее, чем первое! Да вдобавок Панси Паркинсон что-то не поделила с Милли Буллстроуд, в результате лицо одной покрыли оранжевые бородавки, а вторая обзавелась ослиными ушами и лисьим хвостом. Что, близнецы Уизли снова вернулись в школу? Всего этого могло быть вполне достаточно для того, чтобы понять, что Больничное крыло в целом и целительница Помфри в частности были совершенно не готовы к появлению профессора Снейпа с окровавленным Драко Малфоем на руках, и понурого Гарри Поттера, который плелся сзади с таким видом, словно пострадал не меньше слизеринца. Так что Поппи пришлось признать начинающееся сумасшествия этого мира — а чем еще можно объяснить тот факт, что знаменитый и со всех сторон положительный гриффиндорец Поттер едва не убил Малфоя неизвестным темномагическим заклинанием? И точно убил бы, не окажись вовремя рядом Северус Снейп, которому удалось это проклятие нейтрализовать — кровь с лица шестикурсника исчезла, но шрамы на груди, как пояснил хмурый и явно не желающий общаться Снейп, полностью ликвидировать не удастся никогда. Хорошо, хоть лицо спасли — Поппи, хоть и не питала симпатии к заносчивому Малфою, никому не пожелала бы навечно оказаться изуродованным, и справедливости ради признавала, что Драко можно назвать красивым. Тем более, всем было известно, как он относился к собственной внешности… Так-то, конечно, на недельку-другую можно было бы оставить следы на его лице — чтобы присмирел и перестал задирать тех, кому не повезло родиться в богатой влиятельной семье, да еще и с фамильной внешней привлекательностью. Приходить в себя Малфой так и не пожелал — одно радовало, что Снейп взял на себя общение с его спешно прибывшей матерью, иначе, что бы целительница ей сказала? Конечно, визита директора школы и декана Гриффиндора тоже было не избежать, не могли же они оставить такое вопиющее нарушение правил без внимания. Из приемной ей было слышно, как Минерва ругает Поттера — хотя слово ругать здесь, наверное, не очень уместно. Слов Поппи, конечно, разобрать не могла, но эти металлические нотки тихого голоса умели словно вбиваться в сознание, да еще и в сочетании с особым взглядом, где даже самые недалекие студенты могли прочесть и возмущение, и разочарование, и стыд декана за то, что на ее факультете обретаются такие недостойные личности. Гарри можно было даже и посочувствовать — он наверняка сожалел о своем поступке, вполне возможно, что все это вышло не нарочно. И тут явно что-то еще — Поппи просто случайно поймала взгляд, брошенный Поттером на уже уложенного в кровать Малфоя — в потемневших от испуга зеленых глазах мальчика сквозили и отчаяние, и боль, и ужас, и… страсть? В те несколько секунд, что Поттер смотрел на Малфоя, целительнице показалось, что он сейчас бросится к нему, схватит и исчезнет навсегда и в неизвестном направлении. За годы работы Поппи не раз приходилось сталкиваться с влюбленными студентами, но это явно не банальное подростковое увлечение, здесь что-то иное, чему в ее словарном запасе определения не находилось. Да и не ее это дело, по крайней мере, до тех пор, пока пациента из палаты в самом деле не украдут — а такого за все годы ее работы в Хогвартсе, слава Мерлину, не случалось. И хорошо, что ее саму Снейп успокоил — уверил, что нет необходимости отправлять Малфоя в Мунго, все, что касалось темномагической составляющей, он уже сделал, и дальше нужно лечить пациента как от обычных травм. Плюс успокоительные ему тоже не помешают, а пока пусть спит, утром Снейп зайдет его проверить, но лучше Драко на пару дней остаться здесь. В первую очередь для того, чтобы они с Поттером снова не сцепились. А потом, вероятнее всего, Малфою разрешат на несколько дней отправиться домой — для полного восстановления. Так что Поппи за своего пациента волноваться практически перестала — опутанный вязью заклинаний и накачанный зельями, он крепким сном проспит минимуму до субботнего утра, — но традиционную уборку все-таки перенесла на завтрашнюю ночь. Лучше эльфам здесь не шуметь и Малфоя не тревожить. А она сама обсудит все происходящее со своей подругой Ирмой Пинс, как раз сейчас она должна уже разогнать припозднившихся студентов из библиотеки и освободиться. Ничего нет страшного в том, чтобы им выпить чаю в приемной Больничного крыла — за Малфоем можно будет понаблюдать, открыв дверь палаты. Но чайным планам целительницы в этот поздний вечер сбыться не пришлось — студенты притащили упавшего с лестницы Блейза Забини. Во главе донельзя встревоженной делегации шествовал Теодор Нотт, неся пострадавшего на руках — заклинание левитации в школе отменили, что ли? Или трансфигурацию Минерва шестому курсу так плохо преподает, что никто не догадался соорудить носилки? Хотя о чем говорить — тут-то все признаки подростковой влюбленности налицо! Еще когда Забини отлеживался у нее с простудой, Нотт сам назначил себя его сиделкой — Поппи замучилась тогда убеждать парня, что немедленная смерть по причине повышения температуры его… другу ну никак не грозит. Нотт переживал так трогательно и искренне, что даже смеяться над ним не получалось. Поппи уже сама себя одергивала, чтобы на полном серьезе не предложить ему соседнюю койку — нервное расстройство полечить. А что поделать, если жаркие итальянские гены Забини несовместимы с местным климатом? Каждый год с октября по апрель не по разу он в Больничное крыло попадает, и болеет тяжело — даже если персонально приглашать его сюда между болезнями и поить зельями для профилактики. Шесть лет, а так и не привык. Зато повод появился лекцию ему прочесть — чтобы заботился о себе, хотя бы для того, чтобы остатки нервной системы Нотта сохранить. А сейчас тот сам еле идет, причем под ноги даже смотреть не пытается — при каждом шаге утыкается губами куда-то в висок Блейза, а по бокам торжественно шествуют Кребб и Гойл, за ними почти и не видно Панси Паркинсон — вот уж у нее точно сегодня День Больничного крыла. Наверняка эти силачи не раз попытались отнять у Нотта Забини, но разве тот отдаст? Скорее сам свалится… а, нет, с двух сторон его поддерживают, упасть не дают. Хорошо, хоть Блейз не сломал себе ничего — ушибы сильные и пара трещин в ребрах — и в сознание пришел быстро. Правда, нервный слишком, все порывался куда-то бежать, кого-то спасать. Лучше уж его тут оставить до утра точно — на соседней с Малфоем кровати. А Нотта оторвать от него и напоить успокоительным, поручив Паркинсон за ним присматривать, то есть хотя бы проследить, чтобы улегся спать. Конечно, логичнее было бы обязать караулить Теодора Кребба и Гойла, которые с ним в одной комнате проживают — чтобы не вздумал удрать и сидеть всю ночь на полу у входа в Больничное крыло, но те и себя-то укараулить не способны! Поняв, что уже поздно и Ирма наверняка отправилась спать, Поппи Помфри решила ей уподобиться — если состояние ее пациентов ухудшится, специальная система медицинских чар оповестит ее об этом. Но что-то подсказывало целительнице, что до утра она своим пациентам не понадобится. Блейз Забини не спал — успокоительное все же не снотворное, что в данной ситуации хорошо, потому что интуиция нашептывала ему, что сегодняшний насыщенный событиями день еще не закончился, даже если время уже перевалило за полночь. Да и Блейз счел своим долгом наблюдать за находящимся без сознания или же спящим — что, в принципе, сейчас означало одно и то же — Драко. И потому, что считал себя обязанным это делать, раз уж друг расхлебывает сейчас ту жуткую кашу, которую, он, Блейз, заварил из самых лучших побуждений, и потому, что ему самому так спокойнее. О том, что тоже несколько пострадал, он предпочел не задумываться — грели мысли о том, как, несмотря на жуткую боль, приятно было очнуться на неожиданно крепких руках Тео. Все внутри теплело, когда спокойный и добрый парень злобно рычал на приятелей, которые хотели сами его нести, и целовал его волосы. Блейзу даже показалось, что на его щеку упали несколько капель, отчего вдруг стало стыдно так, что он сам чуть не разревелся. Но у него не было другого выхода — сейчас ему нужно быть с Драко, с которым того, кто нужен ему больше всего на свете, наверное, уже никогда не будет… Блейзу хотелось вскочить и разнести всю палату к мерлиновой пратетушке — от злости на самого себя и, в первую очередь, на Поттера! Все должно было быть совсем не так — пусть они бы и орали друг на друга, даже и сцепились бы — не страшно. А он в нужный момент запустил бы свою Бомбарду — не зря же в Запретном лесу на деревьях тренировался — и потом кто-нибудь кого-нибудь бы спасал, тащил, приводил в себя, и они бы тогда обязательно поцеловались! И выяснили бы уже все про свои чувства! И Поттер — не зря же он Избранный герой-гриффиндорец — разобрался бы уже как-нибудь с проблемой Драко, чтобы после они вчетвером сидели за столиком какой-нибудь забегаловки в Хогсмите. Блейз даже на слащаво-розовое кафе мадам Паддифут согласен — и чтобы Тео сидел на коленях у него, а Драко — у Поттера. Наверное, он, Блейз, сможет как-нибудь поладить с этим гриффиндорцем, что-то же в нем есть, если его друга так на нем заклинило. Да и Драко вот после той очень своевременной сцены «воспитания» Тео вполне неплохо с ним общается. И он готов ответить другу тем же… От размышлений на тему, как все оно должно быть, Блейза отвлекли скрип двери и легкие, едва слышные, шаги. Хотелось, как в плохом спектакле — ну любит Блейз театр — подскочить с воплем «кто здесь»? Но вместо этого Забини всеми мыслимыми немыслимыми усилиями воли заставил себя лежать неподвижно. И не вздрогнул даже в тот момент, когда услышал тихое: — Малфой, ты спишь? Гарри понял, что в эту ночь не уснет, и был благодарен друзьям, что они не лезли к нему с расспросами — все знали, что он серьезно наказан из-за едва не закончившейся непоправимо драки с Малфоем. Разве что Рон перед тем, как скрыться за пологом своей кровати, поймал его взгляд и просигналил «если хочешь поговорить, я рядом», на что Гарри изобразил кривое подобие улыбки. Не хочет. Ничего не хочет — разве что забыть, как смотрел на него Драко в тот момент, когда увидел свою кровь и уже терял сознание. Было в его взгляде что-то, не поддающееся определению, что-то, что как крючком подцепило его душу и тянуло к себе так, что невозможно было сопротивляться. Хотя он давно уже подцеплен, и нет у него больше сил сопротивляться — кажется, еще совсем немного, и он просто упадет к ногам Малфоя, чтобы умереть и больше ничего не чувствовать. Желательно еще и быть при этом уверенным, что там, за гранью, не будет вечной, стонущей и ноющей боли по имени Драко Малфой. Гарри так и не успел понять, что произошло в туалете — просто увидел Драко, и так и замер. А потом едва успел отскочить, не столько от сорвавшегося с его палочки заклинания, сколько от ненависти в его глазах. А после и сам не осознал, как и чем шарахнул — просто мелькнуло в голове «Сектумсемпра — от врагов»… Гарри тогда казалось, что, вскинув руку с палочкой, он кидает в Драко не заклинание, а выплескивает из себя все свои горькие, не нужные никому из них чувства. И потрясенно наблюдает, как они вытекают из него густой алой кровью Драко, и этот его взгляд, который все не дает ему покоя. А сейчас Драко один в Больничном крыле, и виноват в этом только он, Гарри. Ну уж нет — стараясь не шуметь, он достал из комода мантию-невидимку и выскользнул из комнаты. То, что на соседней койке спал Забини, Гарри не особо удивило — он мельком, как сквозь туман, слышал, что слизеринцы нашли его у подножья лестницы, с которой тот, судя по всему, скатился. Гарри как-то не думалось о том, зачем Забини отправил его в туалет к Драко, да это и не казалось ему важным, главное — что тот не должен сейчас помешать. Вот только чему? Гарри даже не заметил, как мантия сползла и осела у его ног полупрозрачной дымкой — он смотрел на Драко, которого, возможно, никогда и не видел настолько близко. Не то что бледный, а просто белый, словно от его заклятья вся кровь покинула тело, и дышал почти неслышно, и все тот же горьковато-свежий запах, которым, казалось, навечно пропитался не только он сам, но и все вокруг. Гарри, не решившийся присесть на край кровати, просто опустился на колени рядом и осторожно прикоснулся к выглядывающей из-под тонкого больничного одеяла руке Драко, вздрогнув в то же мгновение, словно пронзенный какой-то неведомой силой. Драко же не то что не шевельнулся, был как будто неживой, и это придало Гарри смелости прикоснуться к тыльной стороне его ладони губами и зашептать: — Прости меня, Малфой. Я не хотел ранить тебя… так. Я вообще ничего не хотел, оно само получилось. Ты снишься мне в каждом гребаном сне, я каждую секунду вижу тебя перед глазами. Думаешь, я этому рад? Всю жизнь мечтал, что буду сходить по тебе с ума? Мне это не нужно так же, как и тебе, я тебе не нужен. Но я ничего не могу с этим поделать. Забавно, но мне кажется, что будь все по-другому, у нас бы получилось. Я бы хотел, чтобы у меня все получилось с тобой — потому, что ты настоящий и, наверное, всегда будешь где-то во мне, и я никогда от тебя не избавлюсь. Но я обещаю тебе, что попробую. Гарри будто только сейчас заметил, что держит руку Драко в своей и бережно опустил ее обратно на постель, тут же вставая с колен и не отрывая взгляда от его лица: — Я не поцелую тебя сейчас, Малфой, хотя один Мерлин знает, как сильно мне этого хочется. Но я этого не сделаю, потому что иначе мне точно не удастся выполнить свое обещание. Может быть, когда-нибудь ты сможешь забыть эту историю и даже простить меня, но я себя — не смогу. Гарри с трудом заставил себя подобрать с пола мантию и уже направился к двери, когда тихий, но жесткий шепот буквально пригвоздил его к месту: — Стоять, Поттер! — Забини? — Гарри вздрогнул. — Я должен был догадаться, что ты не спишь. Давай, расскажи ему все, посмейтесь вместе над чувствами глупого Поттера, расскажите всей школе, что он втрескался по уши в великолепного Драко Малфоя! Вперед, Блейз, но только знай, что мне уже нечего терять, и после этого странно переживать, что я стану посмешищем, правда? — Гарри даже не понял, что уже почти перешел на крик, и у него не было сил даже удивиться тому, что в устремленных на него темных, почти черных глазах Блейза не было насмешки. — Успокойся, хорошо? — Блейз сел на постели, откинув одеяло, собираясь броситься за Поттером, если тот вдруг вздумает бежать. — А если я скажу, что он также к тебе относится? Конечно, ты мне не поверишь, поэтому подойди к стулу, возьми мантию Драко и загляни в карман — после этого продолжим. Ну? Гарри и сам не знал, почему последовал совету Забини и застыл на месте, потрясенно глядя на свою колдографию, которую никогда раньше не видел — он стоит на школьном дворе, прислонившись к дереву, а потом поворачивает голову, улыбается и машет рукой кому-то за пределом снимка. Волосы, как всегда, растрепаны, мантия в беспорядке — наверное, он куда-то бежал перед тем, как вездесущий Колин поймал его в объектив. — Ну что, убедился? — голос Забини вернул Гарри в реальность. — Это его любимое колдо из тех, что я раздобыл для него у Криви перед Рождеством — правда, ваш недоколдограф думает, что это было для Паркинсон. — Забини улыбнулся и приглашающе махнул Гарри рукой, показывая на место рядом с собой. — А мне его снимки Рон подарил, — зачем-то сказал Гарри, усаживаясь возле Забини. — Тоже у Колина выпросил. Только он думает, что это для Гермионы. Хорошо, что она об этом не знает, вот бы тогда задала взбучку нам всем троим. Ну, и Малфою заодно, — Гарри усмехнулся. — Но как?.. — А так, что вы два влюбленных придурка, которым давно уже пора выяснить, а точнее, завести, отношения, а не смертельными заклинаниями кидаться! — заметив, как поник при этом Поттер, Блейз решил, во-первых, успокоиться, а во-вторых, продолжить беседу в более мирном ключе. — Я же за этим тебя к нему отправил — чтобы вы поговорили, а не проклятиями бросались. Но я не сомневаюсь, что он мог сам тебя спровоцировать. И чтобы удостовериться, что ты все правильно понял, специально уточню — Драко Малфой влюблен в Гарри Поттера так же сильно, мучительно и отчаянно, как и Гарри Поттер в Драко Малфоя. — И что мне теперь со всем эти делать? — буркнул Гарри, который смотрел куда угодно, но только не на Забини. — Не знаю, но радует хотя бы то, что ты понимаешь, что делать с этим что бы то ни было придется именно тебе. И еще — Драко вляпался во что-то серьезное. Он подробностей мне не сообщал, но речь о чем-то опасном, что его заставляют делать, а он не хочет. Ты бы спас его, что ли — ты же герой, — удивительно, но Гарри не услышал в голосе Забини издевательских нот. — Конечно, герой — даже стоять с ним рядом боюсь. Да я скорее снова с голыми руками на Волдеморта пойду, чем смогу сказать Драко что… — Гарри замолчал, опустив голову. — Что ты его любишь? Если ты не скажешь, я скажу. — Что-о-о-о? Забини, ты что, тоже?.. — Гарри вдруг почувствовал, как внутри него собирается волна ярости, и уже готов был выплеснуть ее на Блейза, как вдруг словно издалека услышал его гулкий голос: — Да про тебя скажу, ненормальный! Успокойся на этот счет, давай хоть ты начинать не будешь! Вот тебе Уизли кто? — Рон? Он мой друг, я за него… — Вот и я — за Драко. Потому, что он мой друг. И давай уже без этих ревностей, ладно? Я, если что, люблю Теодора Нотта — вот так, как вы с Малфоем друг друга, хотя, слава Мерлину, не так!!! У нас все по-человечески, потому что и у меня, и у него хватило смелости признать свои чувства и во всем разобраться. — Вот и я разберусь, Забини! Ты только… не говори, что я здесь был, и верни это на место, — Гарри протянул Блейзу свою колдографию. — Ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую из-за того, что Драко… Но ему этого знать пока не надо. И не устраивай нам больше встреч, хорошо? А то на второй раз он меня убьет — уж у него-то точно получится. — Поттер, ты только не затягивай, — Забини стал вдруг неожиданно серьезен. — Я сейчас не про чувства говорю, у него там действительно страшная проблема. — Теперь это моя проблема. И Малфой тоже мой. Вот теперь — точно мой! — Гарри стремительно вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь и оставив Блейза Забини в несколько ошеломленном состоянии. Но он быстро пришел в себя, обернулся на соседнюю кровать и даже не подумав понизить голос, несколько ехидно обратился к лежащему на ней парню: — Малфой, вот только не вздумай убеждать меня, что ты ничего этого не слышал! Но Гарри Поттеру не удалось выполнить свое обещание — через пару дней Драко Малфой выписался из Больничного крыла и спешно отправился домой. Официальная версия гласила, что ему нужно окончательно прийти в себя после лечения. А еще спустя какое-то время обездвиженный Гарри Поттер на Астрономической башне потрясенно слушал, как директор Хогвартса Альбус Дамблдор убеждал студента Малфоя не убивать его, и внутри билась и стонала только одна мысль «почему я не успел поговорить с тобой, Драко? Почему я снова теряю тебя…»