Моя боль - это ты

Тишина в подвале дома Малфоев была не гнетущей, не давящей, а, несмотря на все события последних нескольких часов, какой-то даже умиротворяющей — по крайней мере, так казалось Гарри Поттеру, который сидел, опершись на стену и прислушиваясь к тому, как дышали его друзья. Видеть их он не мог, но понимал, что слабое и рваное дыхание — это Гермиона, всего лишь пару часов назад пережившая не одно Круцио Беллатрисы. Сейчас девушка спала на руках у Рона, который, наоборот, дышал часто. Дыхание Олливандера, вроде бы спокойное, прерывалось резкими короткими вдохами-выдохами, и словно уравновешивалось ровным колебанием воздуха у лица Луны, которая, как он уверен, спала, положив голову на колени мастера волшебных палочек. А Дин и гоблин так ворочались во сне, что просто понятно — они живы. К нему самому сон не шел. Вроде и надо бы набираться сил, чтобы решать, как им выбраться отсюда, но он сам понимал, что не хочет выпадать из реальности, в которой спустя почти год снова появился Драко Малфой. В смысле, наверное, материализовался рядом и во плоти, потому что мысли, чувства и сердце Гарри не были способны освободиться от него ни на мгновение. Он был рядом все их тяжелые месяцы странствования в бессилии найти хоть что-нибудь. И, наверное, это логично и правильно, что Гарри погибнет сегодня именно в Малфой-мэноре, а если повезет — глаза Драко будут последним, что он увидит перед встречей с родителями, Сириусом и Дамблдором. Сегодня ему в них посмотреть не удалось — даже когда от слизеринца требовали четкого ответа, Гарри Поттера поймали егери или же нет, Драко смотрел куда угодно — в сторону, на грудь Гарри, на волосы, но только не в глаза. И Гарри отводил свои, снова невольно вздрагивая, лишь в этот миг поняв, как сильно ему его не хватало, и как он рад, что Драко хотя бы просто жив. Хотя в этом он был уверен и раньше, благодаря Рону — когда тот вернулся, в последний момент вытащив Гарри и меч Годрика Гриффиндора из ледяного озера и уничтожив крестраж, между ними состоялся странный разговор. Гарри помнил, как сидел тогда у входа в палатку, так как была его очередь охранять друзей. Он удивился, почему вдруг выбрался Рон, сел рядом и засопел, как маленький ребенок. — Что тебе здесь понадобилось? Спал бы… — Гарри лениво кусал пожухлую травинку, кутаясь в куртку и жалея, что нельзя развести костер, чтобы стало теплее. Чувствовалось какое-то напряжение — Гарри слишком хорошо знал Рона, и понимал, что тот собирается с силами, мыслями и словами, чтобы сделать то, что ему не нравится, но что он считает просто необходимым, и решил ему помочь: — Просто расскажи, как он. Ты же за этим сюда пришел? — как можно спокойнее произнес Гарри, чтобы не заставлять друга нервничать еще больше. — Нормально. Он в школе, среди приближенных Кэрроу, но Джинни говорит, что он ведет себя странно. Ничего не делает. Она уверена, что он видел ее, когда они с Невиллом ловушки на третьем этаже расставляли, но сделал вид, что не заметил. И когда жестоко наказали нескольких малышей за какую-то шалость, Джинни и Лаванда обсуждали это, а он за ними шел. Через несколько минут быстро пронесся мимо, и из кармана у него три флакончика с зельями выпали — девчонки их подобрали, оказалось, что это редкое и сильное восстанавливающее, которое трем слабым малышам буквально жизнь спасло. Джинни считает, что он специально таким образом его им передал. И еще пара похожих случаев были. Джин даже говорила старшим, что получается, что он больше с нами, чем с родителями, и просила его ну как-то официально переманить, что ли. Но они решили, что это для него опасно, и лучше оставить все, как есть. Так что теперь наши с ним как бы в гляделки играют, что ли — присматривают друг за другом издалека. Он, как может, от Кэрроу прикрывает, а Джинни с Невилом не позволяют его обижать. И никто в открытую такое положение дел никогда не признает. — Забини с Ноттом с ним? — Гарри вдруг понял, что ему очень важно, чтобы Драко был не один, чтобы у него тоже были настоящие друзья и поддержка, чтобы ему в такой странной и непривычной ситуации было бы хоть немножко, но легче. — Забини в школе, Нотт нет. Когда его родители пропали без следа, Забини вроде бы сумел отослать Нотта в Италию, к своей матери. По крайней мере, сплетни такие на факультете ходили, но правды никто не знает. «Блейз сумел расстаться с Тео, чтобы его уберечь», — грустно подумалось Гарри. А ему не удалось — хотя, наверное, надо было, наплевав на все, вырваться, найти его, связать и спрятать. Где? Неважно! Он должен был что-то сделать, он, а не Забини, должен быть рядом. «Ага, — что-то внутри него зло и ехидно усмехнулось, — а крестражи? А Волдеморт? А магический мир?» Гарри тогда впервые, наверное, осознал, что его такие странные, пугающие и ненужные чувства к Малфою прячут в себе извечный вопрос выбора… которого у него нет? И у Драко, получается, тоже. У него — род, воспитание и невозможность пойти против всех, а у Гарри — пророчество, которое тоже невозможно обойти. И они по разные стороны, и любой исход дела только еще больше отдалит их друг от друга, что бы там не говорил Забини, и кто бы чьи фотографии у себя не прятал, это ничего не решит. Как бы не хотелось пофантазировать о том, что он победит, схватит Драко в охапку и исчезнет из Англии, даже если придется больше никогда не возвращаться… Он того стоит! Гарри, чтобы прервать затянувшееся молчание, и по-прежнему не глядя на Рона, тихо спросил: — Как… как он выглядит? — Ну, знаешь ли, — фыркнул Рон — об этом я как-то забыл спросить! Мне и так пришлось изворачиваться, чтобы никто не задумался, с чего это я хорьком интересуюсь. Просто… надо же извиниться за то, что я вас в беде бросил, — едва слышно пробормотал Рон, и Гарри понял, как тяжело далась другу и эта последняя фраза, и весь сумбурный разговор в целом. — Иди спать, Рон. И… спасибо. Тогда Гарри еще долго сидел, уставившись в темноту, а перед глазами, словно кадры кинофильма, то и дело возникал Драко. На метле, на скамейке в Большом зале, на столь драгоценных рождественских снимках, надежно спрятанных в рюкзаке. И непонятно, какие образы были до его влюбленности, а какие после. И было ли у него это «до» и это «после»? Если он сам не знает, когда именно влюбился в Драко. Когда стал замечать, что смотрит на него не для того, чтобы убедиться в том, что он ничего против них не замышляет? В какой момент понял, что, когда Драко резко поворачивает голову так, что взметается челка, у него замирает сердце? Во сколько именно пополудни осознал, что, глядя на небо, ищет в его серо-синих полутонах оттенки необычных глаз Малфоя? Когда влюбился — не знает, а когда признал это, хотя бы и косвенно, помнит хорошо — в тот вечер, когда поймал Рона на неудачном заглушающем, и был у них первый сложный разговор о Драко. Они у них все сложные… Гарри помнил еще один — незадолго до исчезновения Рона, когда все их внимание было сосредоточено на медальоне-крестраже и том, как он действует на них. Гермиона, когда его носила, переживала по поводу того, что не знает, что с ее родителями, и что все учатся и получат диплом об окончании Хогвартса, а она — нет. Тогда она лихорадочно хваталась за книги и погружалась в чтение, или отрабатывала новые заклинания из учебников. Рон, по его собственным признаниям, становился более голодным, чем обычно, и гораздо сильнее мерз, плюс его раздражало абсолютно все — от собственных старых ботинок до любимой девушки, которая требовала от них бурной деятельности и постоянного движения вперед. Гарри отнекивался тем, что ему становится страшно, что он постоянно думает, что у него не получится оправдать всеобщие надежды. Ему даже не было стыдно, что он лгал… немного. Это тоже было, но главное место в его мыслях в такие моменты занимал все-таки Драко. И тот, который предложил ему в свое время дружбу и руку, которые он оттолкнул, и тот, который лежал на кровати в Больничном крыле после его Сектумсемпры, и хранил в кармане мантии его колдо… И сильнее всего, как камень, наваливалась мысль, что ничего у них не получится, и не быть им вместе. Гарри видел себя с седыми волосами, медленно бредущего по улице в окружении спешащих куда-то людей, и в то же время в полном одиночестве. Видел себя с друзьями и их детьми, видел на работе — в аврорской мантии с грозным выражением лица бегущим за преступником. И осознавал, что его чувства остались такими же — и будущему ему было невозможно дышать без Драко, и боль осталась такой же острой, как сейчас… Они с Роном и Гермионой старались беречь друг друга и, насколько возможно, ограждать от действия крестража. Девушка была уверена, что он отражает тайные страхи каждого их них так же, как зеркало Еиналеж показывает самые сокровенные желания. Ее не беспокоили, когда она занималась, уверяли, что она сдаст все экзамены экстерном и сделает невероятную карьеру в Министерстве — потому что понимали, что она, магглорожденная, боится, что так и не станет своей в магическом мире, и он вышвырнет ее за ненадобностью… Рона заставляли теплее одеваться и побольше есть, когда было что, в его очередь носить медальон. И Гермиона постоянно заводила в такие моменты разговоры о том, что обязательно поможет ему с учебой, и он станет аврором — они знали, что в глубине души Рону страшно, что он не найдет своей дороги и не сможет выбраться из бедности, которая ранила его сильнее, чем он показывал. Гарри уверял, что на него крестраж почему-то действует не столь сильно, и его мысли вполне себе приемлемы, и радовался, что друзья ему верят. Так и было до того момента, как однажды вечером к Гарри, сидевшему неподалеку у входа в палатку, не подошел Рон, держа в руках две кружки и бутылку крепкого спиртного — несколько таковых Гарри купил во время последнего похода в магазин, когда они еще базировались в пригородных лесах. «Для медицинских целей», — как он едва ли не с пеной у рта доказывал Гермионе. Которой как раз сейчас оно и понадобилось — девушка сильно простудилась, и друзья заставили ее выпить горький напиток, а после уложили на кровать и накрыли всеми имеющимися одеялами, надеясь, что к утру температура спадет. Гарри же появление друга на улице весьма удивило — предполагалось, что он сторожит Гермиону на случай, если ей что-нибудь понадобится. — Она уснула, — ответил Рон на невысказанный вопрос, — а я все равно рядом. Просто тебе сейчас нужнее, — в голосе друга было столько непререкаемой уверенности и твердости, что Гарри не стал уточнять, зачем, просто взял из рук Рона его ношу, разлил напиток и протянул ему кружку. Когда они оба выпили, Рон уселся рядом на поваленное дерево и словно скомандовал: — Рассказывай! — Что рассказывать? — Тут уж Гарри был удивлен не на шутку, даже не заметил, как в его кружке оказалась новая порция, и как Рон слегка подталкивал его руку — пришлось снова пить. — Все, что у тебя там в башке варится! Не действует он на тебя, как же. Ты себя в зеркало видел, когда крестраж носишь? На лбу разве что у тебя его фамилия не написана, вместо шрама. Герми спит, давай вываливай все, пока оно тебя не разорвало! Что ты там чувствуешь? Переживу, даже если ты скажешь, что глаза у него красивые, или что там еще у тебя к нему. Поужинал я плотно, там еще еда осталась, да и медальон на тебе, так что вперед. — Рон, ты опять с ума сходишь? — Гарри не успел продолжить реплику, как Рон влил в него алкоголь уже из своей кружки, причем так быстро и резко, что Гарри закашлялся раньше, чем понял, что смеется. Но вдруг помолчал, и сам от себя не ожидая, тихо сказал: — А знаешь, и правда красивые. Как грозовое небо осенью… Гарри только намного позже осознал, чего Рону могло стоить не закатить глаза в тот момент. И в последующие, когда Гарри на самом деле прорвало, ну или выпивка так подействовала. Перескакивая с одного на другое, вспоминая то пятый курс, то разговор с Забини в палате, Гарри не избавлялся от своей ноши, нет, и не делил ее с другом, он просто чувствовал, что есть человек, который понимает, насколько ему тяжело и страшно, больно и пусто. Как будто из его мира пропали все краски, а он старается жить так, словно облака по-прежнему белые, а трава — зеленая… Гарри особо и не помнил потом, что именно говорил, не забывая делать глоток-другой из кружки, заботливо наполняемой другом. Не помнил, как его мягко приподняли и повели в палатку, как сняли с его шеи крестраж — по сравнению с тем, какой груз был снят с его сердца, все это уже казалось мелочью… А потом Рон ушел. А потом он вернулся. А сейчас они в подвале дома Малфоя, где Гарри, возможно, не спит просто для того, чтобы мысленно перебирать уже новое отсутствие цвета в своей неправильной любви — то безразличие, с которым Драко на него не смотрел, то резкий окрик, когда он забирал из подвала гоблина, а потом вталкивал его обратно… Те словно застывшие мгновения его жизни, которая определенно закончится в ближайшие часы. Хотя, наверное, на самом деле она закончилась в тот момент, когда он впервые осознал, какое огромное место в ней принадлежит сероглазому слизеринцу… Гарри и сам не понял, как умудрился настолько погрузиться в свои мысли, что и не расслышал звук открываемой двери, и выпал из своего забытья только тогда, когда его рот оказался зажат твердой ладонью, а в ухе раздалось едва слышное «ни слова, Поттер». Гарри не понадобилось гадать, кто оказался рядом — он узнал бы этот запах из миллиона. А когда его резко дернули за руку и потащили к выходу, вдруг стало страшно, как никогда в жизни, и это чувство еще больше усилилось в тот момент, когда они почти пробежали несколько метров по коридору и оказались в другой темной комнате. И тут Гарри в полной мере осознал, что остался один на один с кошмаром всех своих одиноких ночей, с собственным наваждением, с выворачивающей внутренности болью все своей жизни. С Драко Малфоем. Который не отпускал его и словно бы и не желал оказаться ни на дюйм дальше. Наоборот, резко остановился и прижал к себе, так, что Гарри и не понял, как чужие — нет, самые родные на свете руки — обвились вокруг него, остановившись где-то выше талии. Это показалось таким нереальным и невозможным, что Гарри едва не упал, выбитый из колеи собственными эмоциями. И, наверное, лишь поэтому вцепился в плечи Драко, уткнувшись ему куда-то чуть ниже уха. И после нескольких секунд молчания едва смог пробормотать: — Ты же не спал тогда? В палате, с Забини… — Я никогда и нигде не спал с Забини, — Гарри вдруг сообразил, что он только что сказал, и, почувствовав горячее дыхание Драко, понял, что тот улыбается. И все показалось еще более невероятным. И пусть бы таким и оставалось, лишь бы Драко продолжал вот так держать его, словно никогда больше не отпустит, заставляя боль и ужас незаметно отступать. — Ты все слышал, — прошептал Гарри, чувствуя, как в теле напрягается каждая мышца, и каждый нерв устраивает стриптиз. — Как Забини меня сдал? Да, едва удержался, чтобы не вскочить и не заставить его заткнуться. — Но он же правду сказал? — упрямо не отступал от своего Гарри. Да, сейчас не время и не место, учитывая обстоятельства их встречи, но для него не было ничего важнее. Он хотел знать, что чувствует к нему Драко, а Волдеморт и иже с ним могут подождать. Он разберется, что с этим делать, после того, как самый главный момент его жизни определит его дальнейшую судьбу. — По-моему, он тебе ее показал. И она всегда со мной, — Гарри почувствовал, как руки Драко скользнули по его спине вверх, и едва не застонал от непривычной невероятности этого ощущения. Ничего похожего на то, как его обнимали раньше, кто бы это ни был. Он застонал прежде, чем осознал это, и уже готов был смутиться, как снова услышал тихий смех Драко — Такой отзывчивый… — Драко прижал его еще крепче, но его руки на этот раз остановились, а Гарри неожиданно осмелел и сам крепче обнял его, прижавшись губами к шее парня. На этот раз была очередь короткого тихого стона Драко, который нашел в себе силы хотя бы попытаться отстраниться, но оказался в крепком кольце рук Гарри. — У нас мало времени, Поттер. Прикончи эту безносую тварь, иначе мне так и придется… без тебя. А я больше не могу. Я устал бояться, устал прятаться, даже жить, наверное, устал. Только ты… — Драко, я… — Гарри замолчал, не зная, какие слова подобрать, чтобы потом бесконечно перебирать в памяти эти минуты. Слов не нашлось. Зато нашлась смелость потянуться к губам Драко, но он едва уловимым движением чуть повернул голову, не позволяя. — Не сейчас, через пару минут ты поймешь, почему. Вам помогут. Наши все спят, и где-то через час тихо разбуди всех и ждите, вас заберут отсюда. Вот, возьми, — Гарри почувствовал, что руки Драко оказались в кармане его джинсов, аккуратно пытаясь что-то туда затолкать. — Синее зелье, сразу как придешь, влей в рот Грейнджер, и не буди ее, пусть не знает. Красное — так же Уизли. И не перепутай, во имя Мерлина, хоть сейчас не будь безголовым недоразумением, которому почему-то так невероятно везет. — Что там? — Гарри попытался приподнять голову, чтобы в кромешной тьме рассмотреть лицо Драко, но тот положил руку ему на шею и прижал его к своему плечу, притягивая еще ближе. Хотя казалось, что ближе уже некуда. — Она будет, конечно, помнить, что моя тетушка пытала ее Круцио, но воспоминания останутся нечеткими, как в тумане, и она не станет от них мучиться ни днем, ни во сне. Не бойся, не отрава — не дурак же я, чтобы гробить мозговой центр вашей компании. У Уизли восстанавливающее с успокоительным, чтобы со всей дури делов не натворил, когда ты будешь уводить всех отсюда. — А ты? — Я не могу, Гарри, — казалось, Драко и сам не понял, что впервые назвал его по имени, так просто и буднично это прозвучало. — Я нужен здесь, и я должен вернуться в школу. — Джинни говорила, что ты им помогаешь. Я тоже не могу… оставить тебя здесь. — Девчонке надо поменьше болтать, ни вам, ни мне от этого лучше не будет. Он сильный легилимент, Гарри, и я понимаю, как рискую сейчас, и в первую очередь — тобой. Остальное неважно. — Для меня то, что происходит сейчас, важнее всего на свете. — И для меня, — Гарри почувствовал, как губы Драко коснулись его виска. Или как электрический разряд пронзил все его тело… — Именно поэтому мы должны это сохранить. Слей воспоминание, как будет возможность, и когда-нибудь покажи его мне. Особенно, если все будет плохо. У меня с собой палочка, подобрал в зале перед тем, как все началось — надеюсь, она тебя послушается. Когда мы выйдем за дверь, направь ее мне в центр лба и скажи. А потом, глядя мне в глаза, произнеси «Иди спать, ты спал всю ночь в своей комнате, никого не видел и ничего не слышал». — Драко, а что… я должен сказать? — осторожно спросил Гарри, чувствуя, как внутрь заползает противный липкий холод. — Ты знаешь. Именно поэтому я не буду целовать тебя сейчас. Потому что хочу все помнить. Наверное, ты еще и поэтому не поцеловал меня тогда в палате — чтобы это было не только твоим… — Драко, нет! — Гарри попытался вырваться, но руки Драко снова цепко зажали его. — Ты же можешь уйти, я знаю, что ты давно уже не с ними. — И не с вами. Не делай из меня благородного героя, Поттер! Я не выбираю сторону добра или зла, я просто хочу, чтобы эта тварь убралась из моего дома в ад, прихватив с собой моего папашу вместе со свихнувшейся тетушкой. Тебе пора, идем, — Гарри почувствовал, как в его руку скользнуло гладкое дерево незнакомой палочки. — Ваши палочки призовешь Акцио перед тем, как будете аппарировать, раньше не надо. И помни, что я буду ждать тебя, даже если не буду помнить об этом. — То есть я сотру тебе… все чувства? — Нет. Только воспоминания о том, что было после того, как я притащил гоблина обратно. А ты… помни все остальное за нас двоих. И не вздумай дать этому ублюдку тебя прикончить. А сейчас не бойся, а то превратишь мои мозги в кашу. И когда за вами придут, сделай вид, что ты не знал об этом. Так будет правильно. «Обливиэйт» Гарри Поттера прозвучал твердо и уверенно. Чего нельзя было сказать о походке Драко Малфоя, медленно удаляющегося по коридору подвала в сторону лестницы, ведущей к жилым комнатам. Спустя полчаса появление эльфа Добби удивило всех, в том числе и Гермиону, которая была поражена, что так неожиданно хорошо чувствует себя после серии Круцио… Уже глубокой ночью, когда гости скромного коттеджа «Ракушка» укладывались спать, в комнату к Гарри тихо пробрался Рон Уизли, который предпочел не беспокоиться об освещении и даже не присел на кровать. Просто тихо сказал: — Напомни потом, когда все закончится, сказать Малфою спасибо. За Герми… — Рон, ты… — Гарри резко сел на постели и хотел вскочить, но рука друга легла на его плечо, останавливая. — Я не спал, когда он пришел за тобой. Но только я. Ты же знаешь, что никому не скажу. Спи, поздно уже.