Цирк с коньками имени Ю.Плисецкого

3. Если честно, Юра думал, что у Бека дома что-то непременно… эдакое! Как в кино, чтоб узорные ковры и всякие кувшины везде, а квартира оказалась самая обычная. Как у них с дедом, только обои и мебель какие-то старые — тоже как из кино, только из другого, советского. Наверно, потому что тут давно никто не жил. Иногда вроде «снимали», но что-то никто надолго не задерживался. — Кошке, наверно, молока надо, покормить. — Найдем. Давай сначала все постирать засунем, чтоб успело немного высохнуть. Куртки, шапки, варежки. И Юрины школьные штаны. Порошка насыпали на совесть: — А то не отстирается! Кран, раковина и ванна тут тоже были советские, старенькие, раковина вся в мелких трещинах, и под ногами коврик из деревянных реек, а вот стиральная машинка просто блестела. Как айсберг — бело-серебряная с бело-синими кнопками. И пиликала по-всякому, мигая огоньками, будто космический корабль, и дверка сбоку — будто иллюминатор. Про корабль, наверно, подумал и Отабек, потому что, нажимая на «Старт», скомандовал: — Поехали! Внутри в ответ бодро заурчал невидимый мотор. — Юра, ты есть будешь или нет? Если честно, дома позавтракать Юра не успел, а идти в школу даже ради столовского завтрака было теперь просто не в чем. Даже штаны ходить по дому Бек дал свои запасные, спортивные с тремя полосками. И в животе в ответ на это «Будешь или нет?» заурчало, как мотор стиральной машины. — Бек, неудобно. Пришел стирать куртку и заодно что-то съем. — Это мне неудобно! Ты же гость! Подумав, они устроили завтрак из булки белого с абрикосовым вареньем и маслом, а запить налили чуть теплого чая («Мама говорит, чтоб сам не включал, тут плита старая!»). Кошка успела согреться и когда ей налили молока, то тоже урчала, как мотор. А лакала это молоко так быстро, что уследить невозможно было, только розовый язык мелькал по блюдцу. — Ее бы тоже помыть, наверно. От помойки. — И от блох. Хотя это специальным шампунем надо. Когда у меня вши были, то меня тетя Алена таким мыла! Тетя Алена была мамина двоюродная сестра из деревни, к ней летом ездил в гости Юра. «И Юрочка отдохнет на свежем воздухе, — говорила она, — и ты немножко передохнешь, дядь-Коль…» Дедушка говорил, конечно, что совсем с Юрой не устал, но таки в Еловку Юру исправно отвозил; и совал тете Алене денег. Тетя Алена, конечно, отпиралась («Зачем, дядь-Коль?!»), но деньги таки брала, потому что у нее детей было аж четверо. В деревне было, может, иногда скучновато (дети тети Алены все были очень старше), но неплохо — взрослые троюродные братья Юру не гоняли, брали с собой купаться, на велосипедах и лазить в чужие сады, заодно шугали сестер, если они тащили Юру играть с собой в садик или школу… И дядя Вова был, как все говорили, «золотой мужик», потому что работал, и пьяненький был только в субботу вечером и иногда в воскресенье, и то — не кричал и не дрался, а лежал в кухне на диване. И рассказывал разные истории про армию. Смешные, или непонятные, или непонятно, почему смешные, а тетя Алена закрывала Юре уши и прикрикивала, что ребенка бы постыдился, дурак! Сперва тетя Алена только цыкнула на Юру: — Говорила тебе! Будешь столько конфет жрать — обчешешься весь и зубы выпадут! А потом присмотрелась и ахнула: — Володь, да у Юрки вши! Дядя Вова ответил со своего кухонного дивана: — Обрить его наголо и башку с дегтярным мылом помыть, ни одной гниды не будет! У нас в армии вон все стриженые специально, чтоб никто из дома не притащил богатства… В этот раз Юра не стал дослушивать про армию, вылетел из дома как был и в шлепанцах. Стричься — ну уж нет. Один разок Юра такое уродство стерпел — больше никогда! Юра ошивался по округе долго, и к дому повернул, только когда навстречу попалась вредная Гордейка: — А тебя тетка везде искала! Иди домой, а то жопу напорет! И еще с улицы было слышно — но Юра не понял, что именно, — тетя Алена сидела на крыльце и ревела в голос. При виде Юры она заревела еще громче: — А мне сказали, ваш вроде к прудам побежал! Я все оббегала, думала, все, утонул! Она, нисколько не боясь «богатств», целовала Юру в вшивую макушку и мочила всего его слезами. — Не буду я стричься! — Он уже расплакался сам. — Ну не стригись, не стригись, только больше так не пропадай! А ближе к вечеру дядя Вова («Ребенка напугал! А я чуть инфаркт не схватила из-за вас!») принес купленный в «скотиньей» аптеке собачье-кошачий шампунь, который от блох, вшей и власоедов. Еще на упаковке было написано, что не употреблять людям, но пахнул шампунь ромашкой, почти не щипался и в самом деле помогал. Конечно, у Отабека такого шампуня не нашлось. А кошка не захотела мыться даже обычным, расцарапала Юре руки и убежала из ванной. В кухне кошки не оказалось. В прихожей тоже. В комнате у Отабека она нашлась на кровати — сидела и возмущенно вылизывалась. А еще посреди старой мебели, каких-то коробок и больших клетчатых сумок тут стоял очень даже новый компьютер. И стойка с кучей дисков, огромная, будто в магазине. — Это не мой, это Ильяса. Он разрешает, только когда приходит. — Бек, а когда он придет? — Не знаю. Когда в институте все закончится. Зато в приставку можно, там два пульта — мы с Ильясом или с папой играем. Приставки у Юры никогда не было, но с помощью Отабека разобрался он с управлением очень быстро. Они успели погоняться на машинах (вничью), повоевать в карате (почти вничью, «Но мы оба были храбрые воины!»), когда кошка, успев высохнуть и немного поспав, начала играть на кровати, царапая лапками плед. — Тихо, дурочка! — велел Юра и кошка, будто ученая, смирно села. А потом тихо зажурчала… — Это Ильяса кровать! — Первым отмер Отабек, стащив с кровати глупую мохнатую скотину, так что остатки кошка, прежде чем оцарапать и умчаться, написала уже ему на футболку. Под стащенным пледом на одеяле тоже оказалось мокрое пятно. — Это теперь тоже стирать, наверно. — Ильяс теперь точно в компьютер не пустит! Новый друг страдальчески запустил обе пятерни в свои черные лохматые волосы. — А положи ему свое одеяло? — Точно! — Отабек вытаращился смородинными глазами. — Покрывала одинаковые, а Ильяс поздно спать ложится, не заметит! То есть заметит, но потом и ругаться не будет! И они понесли одеяло с покрывалом в ванную. Кошка скакала следом и ловила крючкастыми лапками то углы с бахромой, то ноги Юры. А в ванной меж тем прямо на полу плескалось теплое синее море. — Это Ильяс вчера мылся и шланг убрал! — Затопим щас всех! Юра схватился за совок для мусора, Бек притащил из кухни ковшик, выкинули в прихожую деревянный коврик и начали сливать море в ванну. Сливалось медленно, хотя оба старались изо всех сил, и, наверно, от страха Отабека осенило: — Юра! Давай собирать воду одеялом! — Давай! Одеяло все равно надо было стирать. А воду оно впитывало хорошо, только становилось тяжелым, просто неподъемным. И одежда тоже впитывала хорошо, кажется, они оба вымокли до нитки, сначала собирая все с пола, а потом в четыре руки выкручивая одеяло над ванной. Даже не заметили, как вернулась мама Отабека. Снова обалдевшая-круглоглазая, и высунувшаяся из-за ее ног мелкая девчонка в розовом комбинезоне тоже была вся круглоглазая и очень загорелая. Спросила непонятно, Отабек непонятно ответил, но что-то про Ильяса. Юра не стал отсиживаться за спиной и добавил: — Здравствуйте! Мы все нечаянно! Мама почти не ругалась, кстати. Вернее, совсем не ругалась, только сказала поскорее заканчивать убираться и ничего больше не пролить, а потом приходить на кухню. Голос у нее был похож на голос Отабека, и все буквы там тоже будто старались быть похожими на «э» или «ы». А на кухне мама Бека тоже не ругала никого — оказалось, она согрела на всех в большой сковородке длинные плоские макароны с мясом. — Вытирайтесь и сядьте, кушайте. Юра снова хотел вежливо отказаться, но сел и не заметил, как съел совсем все. — Сізге ұнады ма? Добавки надо? Мама Отабека еще была похожа на тетю Алену: ей тоже нравилось, когда дети хорошо едят. Юра думал, очень ли воспитанно будет сказать, что да, хочу, когда дверной звонок коротко тренькнул. И за дверью был дед Коля. Очень сердитый. — Извините, Юрочка случайно не у вас? Юра, я тебе сколько звонил! — Я разрядился! Но я же записку оставил! — Юра, домой. Извините.