Цирк с коньками имени Ю.Плисецкого

8. Елку распаковали еще в прошлые выходные. Она у деда и Юры была старая, пластмассовая, «еще бабушкина». Кололась елка совсем как настоящая. И некоторые игрушки были еще с тех времен: пластмассовые Дед Мороз со Снегурочкой, три витые подвесные сосульки и космонавт, Настенька и Красная Шапочка, которые на прищепках. Чтоб они крепче держались на этих самых прищепках, за низ их когда-то давно кто-то примазал синим пластилином. Дедушка утверждал, что так сделала мама Юры. И на старых черно-белых фотографиях мама стояла как раз под этой елкой: банты на коротких хвостиках, платье садиковой девочки-снежинки с пришитой по краю мишурой, сандальки на ремешках… Одна и со своей мамой, Юриной бабушкой Катей, которая молодая, с высокой прической и с брошкой на воротнике, и с папой (дедом Колей), тоже насквозь молодым… Дальше на фотографиях бабушки уже не было, и маме никто никогда больше не пришивал мишуру на платье. Чем старше мама становилась, тем почему-то меньше было и ее фотографий — дедушке было некогда, работал, а сами фотографии вроде бы цветные, а все темные и размазанные. Потом — да, фотографии сделались получше, но теперь уже какие-то слишком яркие, будто ненастоящие, и их уже совсем мало, и из них только две — где мама вместе с Юрой. А потом на фотографиях уже один Юра. Цветные и черно-белые, и их много, много… Иногда становилось страшно и грустно, что на них почти нет деда, и вдруг однажды после него тоже останется только пустота в альбоме. А иногда Юра мечтал, что накопит на хороший фотоаппарат и пойдет фотографировать все-все и всех-всех вокруг. Например, он точно бы сфотографировал, как спит в ногах Потька: пузо кверху и раскинул в стороны лапы. И какое красное небо за окнами — Юра проснулся, когда еще не рассвело и когда к Отабеку бежать было рано, за елкой — тем более. И свою елку бы сфотографировал, и Настеньку с космонавтом — эти игрушки были с поцарапанной краской, будто в морщинках от старости, а у космонавта еще и на шлеме в надписи «СССР» буква «Р» почти отвалилась… Юра подумал-подумал, взял из карандашницы красный маркер и слегка букву подновил; вот так проснулся пораньше — и важное дело сделано! А потом, пока подошло время, все равно пришлось хотя бы немного кашу и молоко, потому что завтрак пропускать нельзя, особенно спортсменам. В отличие от двери на четвертом этаже, Отабеку до звонка у Юриной двери тянуться не приходилось, а именно его звонок Юра бы узнал из миллиона других. Он гукал длинным гудком, и это значит — надо скорее бежать к двери, ведь Бек! — Ты еще кушаешь? — удивился Отабек, уже одетый в уличное. Юра запрыгал по квартире, сразу пытаясь и в свитер, и найти носки, и не наступить на хвост скачущему под ногами Потьке; дед поймал и велел сначала под свитер не футболку, а водолазку, и носки выдал колючие шерстяные, будто там совсем мороз и какая-нибудь тайга, в которой елку предстоит вырубить. Ох, а дед прав оказался — на улице и вправду морозило! Не чуть-чуть и слегка, а так, что даже налетевший за вчерашний вечер снег теперь сахарно скрипел под сапогами. И все еще слегка розовое от проснувшегося солнца, и изо рта вырывался пар. Казалось, с Отабеком Юра знаком был уже лет сто, но еще ни разу не видел его папы — папа приходил поздно, уходил рано, а иногда в гостях у Бека надо было вести себя тихо, потому что папа работал ночью и спит. Почему-то представлялся толстый косоглазый усатый дядька в вышитой шубе, мохнатой шапке, как в кино (правда, вроде бы это кино было не про Казахстан, а про Монголию), — на шерстяной, будто Потька, лошади и с орлом на плече… А он, этот папа, оказался совсем обычным, в таких же очках, как Ильяс, а шапка — вязаная. С помпошкой. И, конечно, не на лошади, а сам вместо коня, запряженный в санки с Шушей. — Сәлем! Папа Отабека улыбался в точности как Отабек: у него один из зубов был немного кривым, а улыбка разъезжалась во все стороны. — Здравствуй-здравствуй. Ты друг Отабека, Юра? Зато говорил совсем не так «кругло» — не отличить от речи соседей или одноклассников. В большие супермаркеты дед сам не особо-то любил ходить, говорил, народу много и бестолково все, и Юру тоже старался не брать. Хотя там ехать было всего три остановки! Да и пешком оказалось очень даже быстро: только успевай за санками, которые по очереди катили тетя Алия и дядя Данияр, это Ильясу с его длинными ногами было хорошо. Ильяс зевал и говорил, что лучше бы остался спать дальше, потому что елка — это для детей… А потом шаг-шаг — и только догоняй его, вперед всех помчался! Народу, даром что утро, было и в самом деле много. Родители Отабека даже на всякий случай повторили, где соберутся, если потерялись, и что надо попросить объявить по громкому внутреннему радио — даже если телефон в кармане… Пока они так говорили, Ильяс успел пропасть, и нашелся уже только возле елок. Вроде и недолго в магазине пробыли, и кроме елки в тележке оказалось совсем мало чего плюс уставшая Шуша — а времени прошло полно и ноги немного гудели, как после долгой тренировки. И в животе тоже начинало гудеть, тогда папа Отабека принес для всех пончиков с шоколадной и с белой начинкой, которые ели прямо на скамейке под ненастоящей, огромной, как была в фойе спорткомплекса, елкой со светящимися оленями и пластмассовыми шариками, ели из коробки и немытыми руками, просто слегка вытеревшись о салфетки. Почти как ели какие-нибудь лепешки монгольцы из кино. По дороге обратно коробку с елкой и пакеты с магазинным рисунком везли в санках, а Шуша ехала на плечах у папы. Санки вез бухтящий про птиц и тройки Ильяс — Отабек и Юра старались ему помочь, но приходилось хотя бы не отставать. Какой там мороз! Вспотели, будто мохнатые лошади, только пар изо ртов. Будто в какой-нибудь деревне, по снегу (пусть не по сугробам, а по гладко утоптанному и местами довольно грязному) из леса везли домой санки с елкой. Зато тащить наверх досталось всем: елку, пакеты, санки и немного начинающую капризничать Шушу. Так в квартиру и ввалились, только тащивший и наверх санки Ильяс тоже начал капризничать, что ездовых студентов вместо ездовых собак использовать — это перебор. Тетя Алия отмахивалась: зато вот как погуляли! Дядя Данияр смеялся, что тут даже ездовые доценты попадаются, а брать на всех машину, чтоб потом вдруг через месяц пришлось бы пристраивать перед Канадой — вот это точно перебор. Юру позвали обедать, но он сказал, что дедушка, наверно, очень ждет. А дома, вместо торопливых рассказов про огромный торговый центр, про кучи игрушек и подарков, украшений в больших ящиках и мишуры, про пончики с шоколадным кремом и про котовьи расчески в отделе зоотоваров — первым делом Юра пробежал в комнату вытащил с антресолей старую, «еще бабушкину», карту мира. Где Казахстан, кстати, с ними был еще одной страной со смешным названием… И точно, Юра не ошибался ведь: Канада была верхушкой от Америки. Вдруг. Через месяц. Перед Канадой, которая в Америке. Дед Коля сказал из кухни идти есть суп и еще что-то, и Юра пошел, только слушал деда будто сквозь вату, а когда дедушка обернулся, так и не дождавшись ответа, что там такого интересного-то было, то слезы просто уже сами падали в тарелку. А слова падали вперемешку — и про машину, и про вдруг Канаду через месяц… Как же так?! Если второго дядя Яша звал их двоих? Если их двоих даже не всегда сразу прогоняли с коробки? Если в школе они как на войне друг за друга?! Юра думал, родители Отабека как те казахстанцы, что торгуют на рынке фруктами и одеждой, а папа сказал про Канаду и что доцент — это ведь значит что начальник, да?.. Почему? Зачем так далеко? А дед на такое «почему?» — только по голове гладил: — Но ведь Канада-то потом и вдруг, Юрочка? — Какой дурак от Америки откажется! Юра понемногу успокоился, хотя и мысленно пожелал всей Америке провалиться. Потому что своих казахстанцев он американцам не хочет отдавать! Потому что он сам любит дружиться с Отабеком, или кушать лапшу тети Алии, а у Ильяса выучил такие казахские слова, которыми не ругались даже взрослые хоккеисты, и никогда-никогда не будет в гостях шуметь (даже когда играть в приставку), чтоб не мешать их папе, и даже Шушу с ее нытьем и куклами будет терпеть хоть всю жизнь… Гукнул звонок. Не по-отабековски гукнул. — Николай Палыч, вы выйдете? Зрасьте! — загудел в коридоре Леха. — Юра, со мной пойдешь? Дед обувался в толстые, просто дубовые, валенки — значит, собирался надолго. — Не. Я сейчас, наверно, к Беку, они собирать елку будут… — Дверь на ключ все равно закрой. И не допоздна там сиди, маленькой спать надо. Юра дождался, пока хлопнет дверь, потом решительно отодвинул оставшиеся полтарелки остывшего супа и выскочил в прихожую. Подумал, убежал в комнату — к новой елке наверняка подойдет новый, на той неделе купленный шарик. Шарик еще не нашел места на Юриной елке и так и лежал в своей коробке, от шаловливых когтей Потьки подальше поставленной в сервант. К чайной посуде, фарфоровой балеринке и старой, «еще бабушкиной», картинке на деревянной доске. На этой картинке кудрявый дяденька на коне длинной палкой прибивал длинного дракона. Георгий. Как бабушкин папа. «И твой тоже вроде покровитель, Юрочка». Кстати, кроме взрослого Георгия там на коне сидел еще и мальчик в смешной шапке с кувшином в руках; имени его Юра не знал, но заговорить решился именно с ним. — Вообще я не очень во все вот это верю, и я даже не крещеный, потому что это дело для бабушек, а ее нету, но, пожалуйста, можно, чтоб Бек никуда не уезжал? В смысле, чтоб в другую страну насовсем не ездил? Ну, хотя бы не так далеко, чтоб не на машине до Алматы, а на самолете и в Америку? А я… ну… Пообещать было особо-то нечего: слушаться, не говорить плохих слов и съедать суп было как-то вообще по-детсадовски. — А я никогда его не брошу. Даже из-за красивой балерины. А если его не возьмут тоже тренироваться в ледовый дворец, то тоже не буду туда ходить, вот пусть все эти дяди Яши и Викторы хоть узовутся! — Юра даже топнул ногой и испугался собственной страшной клятвы. Если бы из люстры ударила молния и он провалился сейчас сквозь пол прямо к Лешкиным родителям на первый этаж, то не удивился бы. Но не провалился. И мальчик с кувшином и кудрявый Георгий ничего тоже не ответили, но вроде и не возражали. Юра забрал коробку с разрисованным заснеженными избушками шариком, ключ с вешалки сунул в карман и, смешно шлепая задниками немного великоватых тапок с тигриными мордами, пошел на четвертый этаж. А Отабек открыл на стук так сразу, будто ждал под дверью.