Цирк с коньками имени Ю.Плисецкого

Конечно, приезжать утром-днем — это было только до конца каникул. Потом, если дед не мог надолго уйти с работы или папа Бека был занят — пришлось осваивать общественный транспорт. Обратно-то с большого катка забирали взрослые: дед (и Никифорова тоже тогда довозил до их поворота) или дядя Данияр, или «подхватывал» папа Никифорова. Каким-то неведомым путем в никифоровской машине даже оказались сразу две детских пристегивалки — потому что один раз после праздника прятаться за сиденьями от камер и от постовых было смешно, но постоянно так везти не могло… А бывало — вместе с Виктором «ловили» автобус. Зато хорошенько перед этим накатавшись на горке у набережной. Кроме главного правила, которое сказал дядя Яша: не заниматься фигурным валянием, на большом катке оказалось еще и полно других. Про то, что надо работать, даже вопроса не стояло, и потому оба падали чаще, чем за все время катания на коробке, а по дороге обратно задремывали то и дело — от усталости. «Пристраиваться» оказалось не так просто, как сказал поначалу дядя Яша. Тетенька, к которой пришли, была категорична: — Львович, давай, но только с осени, вместе с новыми. Другая тетенька подошла к Юре сама. Ласково улыбнулась, сказала, что зовут ее Евгения Васильевна и что она очень бы хотела, чтобы такой замечательный мальчик, как Юра, тренировался у нее. Я видела, как ты чудесно катаешься, Юрочка! Яков Львович — человек серьезный и тренирует уже совсем взрослых, ему очень тяжело найти для тебя время… Ну, согласен? В этой Евгении тоже было что-то ненастоящее. Как в противной Бабичевой — ее кукольная правильность, только еще неприятнее. Будто сейчас начнет кричать на Юру прямо сквозь улыбку или своей рукой в прозрачном лаке вцепится в волосы. И все-таки Юра уже был почти согласен, когда догадался спросить про Отабека. Евгения сразу поскучнела: — А, этот нерусский? Ну, не знаю, он же такой взрослый и ничего не умеет. Пусть пока походит к Якову Львовичу, посмотрит… — Он не нерусский. Он из Казахстана, — вздохнул Юра и пошел себе дальше, даже не очень попрощавшись. Юру и Отабека пока «поселили» в одну раздевалку с ребятами-хоккеистами. Местные хоккеисты были как и на коробке — все старше и выше, все громкие, с плохими словами и с обещаниями друг друга убить, но вообще незлые. В первую встречу, конечно, нависли сверху: кто ваще такие и нафига тут? Но в конечном счете удивились больше Юриной фамилии: — Это типа как Николай Плисецкий? — Ну да, как дедушка. Только он Коля, а я — Юра… — Э, — вылез вперед один из хоккеистов, — а правда, что у него чуть полноги не отрезали? — Могли. Тут ведь сейчас, — Юра повторил почти слово в слово за дедушкой, — много всяких материалов гипоаллергенных и хоть половину кости могут заменить на титан, а тогда — вообще на кусок пластмассы собрали. Ну и очень на страх и риск, потому что пошло бы нагноение — тогда точно всё… Тогда ведь антибиотики тоже были не самые сильные. Хоккеисты зашумели, кто-то спросил, а что сам не в хоккей, кто-то прикололся, что этот Плисецкий сам весь за клюшку спрячется; так все и осталось. Выделили гостям один шкафчик на двоих, и обычно освобождали для «мелких» край скамейки. А еще иногда «засылали» Юру стукать в дверь к синхронисткам и звать их с хоккеистами гулять или в кино. Синхронистки на такие просьбы почему-то соглашались чаще. Когда Юра пересказывал Беку встречу с чужой тренершей, раздевалка хоккеистов постепенно примолкла, а потом в почти полной тишине кто-то присвистнул: — Это он Кобру послал. Ну че, был Плисецкий — стал Песецкий… — Почему? — Сожрет теперь вас Кобра, вот почему! Сама нет — так своих натравит… Слушайте сюда, мелкие: шкаф свой закрываем и сто раз проверяем, и за дверью смотрим. Ничего чужого — не пить и не жрать, если угощают. Или если у себя в сумке нашли и не видели, как мама с папой это ложили — тоже не жрать. За коньками смотрите, не оставлять нигде, даже в туалет. — Почему? — Потому! Шмотки спереть или спрятать — это запросто. Или выкинут, или изгадят. В хавку пургена или еще какой-нито дряни сунуть могут, это тоже запросто, обдрищетесь или траванетесь. Коньки тоже могут изгадить или порезать, а могут и внутрь иголок насовать или стекляшек. — Но почему тогда никто не расскажет?! — А кто станет разбираться. Если что и было, так она ж не сама, глаза выпучит: это же дети! А дети — у ней интернатовских полно, никому с ее пинка неохота обратно в родной колхоз сваливать. — Тут везде так плохо? — поинтересовался Отабек. — Ну, тут вообще разно. Самая жесть — она у старших девчонок, вот тут вообще бывает гадючник! Насчет гадючника Юра вспомнил Бабичеву и кивнул. — Они мало что на льду друг друга прикопать готовы, так еще и за пацанов начинают сраться, это вообще шухер. А от диет вечных вообще злые, как крокодилы. Такие разборки! Пацаны, вы это. Мелких одних не отпускайте пока. А вы — вашему Львовичу сейчас пошли и все-все рассказали про Кобру! Дядя Яша, конечно, вроде бы отмахнулся — «А вы слушайте больше этих страшилок!» — но про тетеньку сказал еще хлеще, чем обзывавшие ее Коброй хоккеисты: — Присмотрела она, с-сука… А потом, почесав залысину, махнул рукой: — Раз сам эту кашу заварил, сам и расхлебывать буду. Попросите Поповича, пусть с вами сходит и вещи перетащить поможет, будете жить с моими. И хрен к кому с осени вместе с новыми… Вещей было всего ничего на самом деле, так что и снова в маленькой раздевалке под них достался один общий шкаф, немного отличающийся от других — видно, принесли откуда-то со склада какой нашелся. Места от этого стало еще меньше, но и народу тут было не то что хоккеистов. И еще целый угол занимал немного разваливающийся мелкий пыльно-розовый диван, на котором обычно уже непременно кто-то валялся. Зато шумно тут было точно так же, потому что иногда еще и приходил ругаться дядя Яша, или кто-то что-то громко рассказывал. Иногда уже по ходу рассказа или ругани подходя и аккуратно закрывая уши Юре. Какой-то неизвестный доброжелатель прилепил на шкаф картинки с мордами медведя и тигра; Юра долго допытывался, кто именно, и рвался отскрести эту детсадовскую ерунду, но Отабек попросил: — Только мне медведя оставь, хорошо? Так и тигр остался тоже. Дядя Данияр тоже "добрасывал" Никифорова, если уходили вместе. И тоже, как и дедушка, терпеливо ждал в те разы, когда все бежали к раскатанному склону и картонкам. Отабек бежал, Юра бежал, а Никифоров так вовсе мчался вскачь, хотя вроде бы только-только валялся по розовому дивану, турнув мальчишек с «бесплатного батута», и говорил, что все, сдох… Когда дядя Данияр в первый раз пришел сюда в спорткомплекс («Ну, мне же тоже интересно, куда попал Отабек?») — то на его, как и отабековский вопрос «А сколько?..» дядя Яша, тоже не очень отличая казахстанских доцентов от работников рынка, только хмуро пробасил, что лучше коньки ребенку нормальные купите. Потому что в Союзе и делали, может, на века, но как бы в прошлом веке! Прямо в тот вечер никто за коньками не поехал, отложив поход до выходных, а на следующий день коньки принес Никифоров: — Надо же, подошли как хорошо! Это мой папа не выкинул, когда я из них вырос! Пусть лучше тут, чем дома пыль собирают! Должно быть, катался на них Виктор или очень недолго, или очень аккуратно. Потому что там никаких самых мелких потертостей почти не успело появиться, а на одном из коньков даже не успела отскрестись с чистенькой подошвы наклейка со штрихом. Хорошие коньки еще никого не сделали чемпионом, если не заниматься на них до полного упаду, но Беку они действительно пришлись. До Юры ему, конечно, было далеко, но дядя Яша краем глаза успевал увидеть все и даже хвалил, иногда вполголоса прибавляя, что хрен кто осенью чего получит. Наверно, раздумывал «пристраивать» или нет, и все как-то больше «пристраивать» никуда не собираясь. А хоккеисты так иногда и отлавливали «младшего Плисецкого», чтоб заслать к синхронисткам: — Я тут с Юлькой малость полаялся, давай ты открытку и веник ей отнесешь! Тебе-то она точно их в морду с порога не кинет! И Юра тащил к девчоночьим дверям букет и картинку с грустным серым мишкой с надписью «Прости меня!» поперек заплатки.