Escape from yourself

      Они с Германией вместе идут домой, как и обычно, и весело болтают. Герман старался забыть о том, что у его друга все время были от него какие-то тайны, и наверняка есть еще, и успокаивал себя тем, что теперь Россия живет у них, а значит все будет хорошо. Россия тоже казался счастливым. Совсем скоро в их городе начнется сезон всяких выставок и мероприятий, и они, как всегда, уже составляют расписания всего, на что хотят сходить. – Пятнадцатого будет выставка молодых изобретателей, а двадцатого – конкурс гитаристов. Это в главном дворце, должно быть интересно! – бормотал вслух русский, осматривая брошюрки с рекламой мероприятий. – Ты хочешь попробовать выступить? – интересуется Германия, заглядывая в листовки у него в руках. – Ну да, ты же раньше играл на гитаре. – И до сих пор играю. – немного возмущенно восклицает русский, кидая на него взгляд. – Может, не так хорошо для такого конкурса… – О чем ты говоришь? – немец наигранно злится и хлопает его по спине. – Ты смеешь сомневаться в том, что играешь как бог для своего возраста? Они на мгновение ловят тишину, а потом заливаются смехом. Россия благодарен другу безмерно. Сейчас до него вдруг доходит, как многое на самом деле Герман для него сделал. Договорился со своим странным, похожим на мафиози, папашей, устроил у себя дома, да еще и при любой возможности стремится поддержать его. Германия – отличный друг. Чего, наверное, не скажешь о самом Руслане. Снова в груди просыпается это странное чувство… очень знакомое. Он хочет как-то отблагодарить одноклассника, но опять-таки не знает, как. Спрашивать об этом напрямую не прилично, потому что Германия как всегда будет отнекиваться из вежливости, говоря, что сделал все это просто так, и русский не должен думать ни о каких долгах. Но ведь это не так. За все нужно платить. Хотя бы из той же самой вежливости. – Что, ты не хочешь зайти в кафе? – удивленно спрашивает немец, когда они сворачивают не в том направлении, которым возвращаются обычно. – Не думаешь, что дядя Миша будет переживать, ты ведь ходишь к нему каждый день без исключений. – он смеется, но русскому в этот момент не до шуток. Германия не должен ничего знать. Вообще-то, никто никогда не должен был узнать о его отношениях с владельцем этого треклятого кафе, но жизнь вечно непредсказуема – и вот теперь о его маленьком грязном секрете узнал Третий Рейх. И пусть он сам настоял на том, чтобы Герман ничего не узнал о делах Руслана, доверять ему полностью было нельзя. А вдруг он все же заявит в полицию? Или, что хуже – лично его отцу? Они ведь, как он успел узнать, были знакомы. Россия старается вести себя максимально непринужденно и невинно. – А ты хочешь в кафе? Тогда давай зайдем в другое. Если честно, тамошний какао мне жутко осточертел. – улыбается русский, глядя в глаза. Германия какое-то время смотрит на него в ответ, но, кажется, клюет и тоже робко улыбается. – Если честно, и мне. – наклоняется и заговорщицки шепчет он на ухо Россу. – Давно хотел посмотреть и другие кафе, но ты его так любил… Россия слегка дергается на этом моменте, но, слава богам, немец этого не замечает. Ага, конечно. Любил. Особенно ему «нравился» десерт лично от владельца. К горлу подступила тошнота при одном воспоминании этого кошмара. И как он только мог терпеть это раньше? Видимо, к хорошему действительно слишком быстро привыкают, раз он так легко смирился с тем, что отныне ему не нужно ночевать в подсобке и «расплачиваться» с арендодателем, и он живет в спокойном тихом доме у немцев. – Знаешь, я вспомнил тут небольшой ресторанчик в торговом центре, не очень дорогой. – говорит Россия, чтобы на что-то отвлечься, и надеется, что голос его не дрожит. – Но что-то меня вымотала эта физика сегодня, давай заглянем туда в следующий раз? Глаза Германии весело загораются, и он активно кивает. Они ходят по кафешкам и ресторанчикам каждый день после школы, как какая-то парочка – вдруг приходит в голову Руслану. Черт его пойми, почему он думает о таком и именно в этот момент. Кажется, со всеми этими тайнами, потихоньку всплывающими наружу, как трупы всплывают в водоемах, он начинает сходить с ума. **** В этот вечер они собираются устроить что-то вроде маленькой пижамной вечеринки, поэтому парни делают домашку вместе, а потом Россия остается в комнате Германии допоздна. – А ты смотрел этот классный фильм про эксперимент над людьми, которых поместили в школу, оборудованную под тюрьму, и разделили их на «заключенных» и «тюремщиков»? – бодро болтал Герман, кажется, ничуть не устав и ни капельки не думая о том, что пора бы уже ложиться, потому что завтра им обоим нужно в школу. Он вообще кажется странно оживленным с тех пор, как Руслан заселился к ним. Наверное, – размышляет русский – это потому что ему было скучно все это время? Ну, жить с отцом в таком большом доме, да еще и видеть его только по вечерам, когда тот приходил уставший с работы, и ему уже было не до игр и разговоров с сыном. Надо же, кто-то может чувствовать себя плохо даже по таким пустякам. Но все же это была чужая частная жизнь, и в любом случае Россия не мог залезть в голову к другу и прочитать его мысли. Может, Германия просто завел подружку и не рассказал об этом, а веселый он такой, потому что влюбленный? Размышляя над этим, Россия все больше убеждался, что ему вряд ли когда-нибудь понять чужие чувства. Тем более эту странную влюбленность в человека противоположного пола и его же возраста. Ведь самому Руслану всю его маленькую жизнь были дороги только люди, либо старше, либо младше него. Он имел в виду отца, мать, сестренку Беларусь… да даже тот тип из кафе. В какой-то мере и с ним они тоже были достаточно близки. Наверное, он просто испорченный ребенок, выросший в нездоровой среде. Россия кивал и улыбался, слушая не замолкающего друга, смутно припоминая тот фильм про психологический эксперимент, о котором сейчас так восторженно щебетал немец. Как внезапно их прервал короткий стук и открывающаяся дверь в спальню Германа. Парни синхронно повернули головы и столкнулись взглядами с Рейхом, заглянувшим к ним. – Халло, мальчики… - мужчина на мгновение запнулся, бегло оглядывая Россию, сидящего в одних спальных длинных шортах, и своего сына, тело которого было полностью скрыто милой пижамой с голубыми облачками. – Забыли про время? Уже почти двенадцать. Просто напоминаю, что вам завтра рано вставать. – Ой, правда? – спохватился Германия, тут же отодвигая край рукава, чтобы взглянуть на наручные часы, которые он по какой-то причине не снимал, даже когда ложился спать. – Verdammt! Прости, Vati, мы уже ложимся. И в подтверждение своих слов немец тут же запрыгнул на кровать, зарываясь под одеяло. Рейх кивнул и перевел выжидающий взгляд на Россию. Тот помешкал, неуверенно воззрился на друга, а потом снова на его отца. – Ах да, папа, Руслан поспит сегодня здесь, хорошо? – улыбнулся Герман, весь сияя, и немного смущенно почесал нос. – Все-таки у нас пижамная вечеринка, а в ней принято спать в одной комнате. Дитрих замер, с напряженным недоумением глядя на сына, а затем бросил странный обеспокоенный взгляд на русского, который все еще сидел на полу и ждал своего приговора. Отцу Германа это явно не понравится, он знал это наверняка. Теперь, когда тот считает его… невесть кем, удивительно, что он вообще позволяет ему находится рядом с его сыном так долго. Ожидаемо Рейх нахмурился. – Да, но что-то в таком случае я не вижу здесь спального мешка. – наконец сказал он спокойно, ничем не выдавая своего напряжения. Германия в легком недоумении посмотрел на него. – Но, Vati, у меня же широкая кровать. Достаточно широкая, чтобы уместиться на ней втроем, неужели мы с Русланом не поместимся? Зачем же ему спать на полу? Дитрих прищурился, и в глазах его на долю секунды промелькнуло нечто, похожее на угрозу. Он остановил на России долгий тяжелый взгляд. Если начать спорить с сыном – этот спор может протянуться до завтрашнего утра и, что хуже, вызвать подозрения. И в итоге он сдается, только напоследок еще раз оглядев этих двоих; желает им спокойной ночи и закрывает за собой дверь. Парни укладываются каждый на своей половине. Россия слегка мешкает, прежде чем забраться под одеяло, но, когда делает это, старается держаться на почтительном расстоянии от друга. Наверное, зря он не любил пижамы все это время. Теперь выяснилось, что в доме у немцев под его размер никаких сорочек или старых футболок не нашлось, и ему буквально приходится спать полураздетым. Но Германия кажется спокойным и равнодушным к этому, так что русский списывает свою нервозность на банальную паранойю, которая не на шутку разыгралась у него в голове в эти несколько дней. Какое-то время они лежат молча, пытаясь свыкнуться с мыслью, что им впервые придется делить кровать – в самом прямом и невинном смысле! – с кем-то еще. Но внезапно Германия первым нарушает тишину, вдруг вскакивая и садясь на постели, натягивая на колени одеяло. – Россия, мне нужно спросить тебя кое о чем. – робко заикается он и, кажется, отводит взгляд. В царящей вокруг темноте русский не может точно распознать выражение лица друга. – Конечно. – кивает Россия, внутренне напрягаясь. Неужели догадался? Может, он каким-то образом подслушал их с Рейхом разговор? Или узнал обо всем от Михаила? Или что-то еще, способное ударить по и без того пошатнувшейся репутации Руслана? Черт возьми, как он ненавидел все эти интрижки! Сгори в Аду тот день, когда он вообще решил принять помощь от любимого дедульки! Германия долго мнется, по силуэту в темноте видно, как он отворачивается, будто избегая взгляда, хотя русский и так мало что видит. – Прости, что не сказал этого раньше… знаешь, не то чтобы это что-то меняло, или было так уж важно, но… я чувствую, что должен был предупредить тебя, раз уж мы вдруг оказались в одной постели и все такое… Его голос звучит все более смущенно. В конце даже подрагивает. Россия мечется в догадках и уже не знает, что думать. Кажется, он выстроил в своей голове самые худшие предположения. Черт, да эти слова звучат супер-пугающе, учитывая, что они УЖЕ в одной постели. – Все нормально. – нихера не нормально! Россия надеется, что его собственный голос не выдает его нервозность с потрохами. – Что ты хотел сказать? Германия замолкает на пару секунд, видимо, собираясь с мыслями. – Только, пожалуйста, не говори отцу! – молит он. – Пусть это останется между нами. – один глубокий вдох, и немец выливает на выдохе. – Мне кажется, что я гей. В смысле, я не знаю точно, просто я вдруг подумал и… Майн готт, прости! Я говорю это слишком поздно, да? Черт, лучше бы я вообще молчал!.. Герман паникует. Паникует так сильно, что русский, наоборот, выдыхает с облегчением. Всего-то… а он думал, что его раскрыли или еще чего… Стоп, что он сейчас сказал? – Ты серьезно? – России удается в темноте поймать его предплечья и слегка встряхнуть, потому что сам Герман, видимо, успокаиваться не собирался. Кажется, он уже жалел, что проболтался. – Стой, так… так это круто. – неуверенно выдает Россия, пытаясь найти его взгляд. Немец затихает, чувствуя, как его сжимают в осторожных тисках, и как спокойно и мягко говорит его одноклассник. – Ну, не в смысле… нет, не в том чтобы… а-а, черт. Русский отчаянно ищет выход из ситуации и подбирает слова, чтобы успокоить друга. Признаваться в таком всегда непросто, он понимает. И не находит ничего лучше, чем выпалить в ответ: – Я тоже! Германия застывает. Переводит на него шокированный взгляд. – Т-ты… – Да. Немец хмурится и закусывает губу, но русский этого не видит. Он только молится, чтобы дальнейших расспросов не последовало. Но Герман порой умеет удивить, и сейчас, вместо того, чтобы начать задушевную беседу двух подростков нетрадиционной ориентации, он через какое-то время просто произносит: – Хватит. Это не смешно. – Руслан удивленно замечает в его голосе накатывающие слезы. Он не понимает, в чем дело, ведь теперь они поделились друг с другом равными секретами, и это должно было успокоить, а не заставлять немца чувствовать себя еще хуже. – Не смешно чт… – Ты говоришь это, только чтобы успокоить меня! – срывается Герман и вдруг вскакивает с кровати. Россия пугается и зачем-то хватает его за рукав пижамы, чтобы тот не успел сбежать. – Какого черта, бюргер?! – вскрикивает он, понимая, что начинает злиться. Он не хотел ссориться, это не входило в его планы. Да и такое неожиданное признание одноклассника не входило в планы на сегодняшний вечер – какой там, ни на один вечер вообще! Германия продолжает что-то кричать, и Руслан боится, что их услышит Дитрих и прибежит сюда выяснять отношения. А мало ли, он придумает, что Россия домогался до его сына, или причинил ему вред, или еще чего – после недавнего разговора с Рейхом русский уже не знал, чего ждать от него. Поэтому парень быстро изворачивается, роняет немца обратно на кровать и накрывает его рот ладонью. Германия недоуменно мычит, но спустя пару мгновений перестает вырываться. – Тебе что, нужны доказательства того, что я гей, придурок? – шипит Россия. Он порядком взбешен, и немец опасливо замирает в его руках, зная, что если этого парня разозлить, тебе же будет хуже. Но он не собирается сдаваться и верить ему. Руслан уже достаточно скрыл от него, чтобы теперь доверять ему на слово. Германия, все еще на нервах, просто резко кивает, едва не заставляя убрать руку со своего лица, и сам не знает, что хочет получить. Как он собирается доказывать свою ориентацию? Это же безумие какое-то, что они как маленькие дети… Но Россия не дает ему даже собраться с мыслями, как снова выворачивается и уже нависает сверху над Германом, неуклюже плюхнувшимся на подушки. И целует его. Грубо и несколько поверхностно, просто тыкаясь губами в чужой рот и сдавливая предплечья с такой силой, что невозможно пошевелиться. Германия ничком лежит под ним и готовится ловить инфаркт, не меньше. Сначала он крепко зажмуривается, будто боясь, что русский собрался ударить его лбом. Быстро Россия отрывается от него и встает с кровати, замирая и, кажется, глядя на парня сверху вниз, будто в ожидании ответа. Германия не может шевельнуться и просто хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Что это сейчас было?.. – Убедился? – не давая ему вставить и слова, роняет Руслан. Чуть погодя, он мешкает, но забирается обратно под одеяло и придвигается как можно ближе к краю и как можно дальше от одноклассника. – А теперь спать. Если бы он сейчас ушел в свою комнату, это вызвало бы подозрения у Дитриха. Потому что это значило бы, что его сын и русский поссорились, ведь они собирались ночевать вместе, и что может заставить подростков изменить свои планы, как ни ссора? Россия слышит, как Германия все еще сидит на кровати, и буквально кожей чувствует его взгляд на себе. Но вскоре и тот успокаивается, приходит к каким-то своим умозаключениям и укладывается. Только, в отличие от России, он не стремится лечь на самый край, предпочитая смущающий комфорт, а не падение с кровати посреди ночи.