Escape from yourself

      – Германия! Я смог, я прошел! Герман оборачивается и удивленно смотрит на Россию, несущегося к нему на всех парах. Никогда он еще не видел его таким счастливым. Парень улыбался во весь рот, щеки его покрывал румянец, а глаза блестели. Против воли немец тоже слабо улыбнулся. – Что такое? Куда прошел? А потом он вспоминает, что недавно состоялся конкурс гитаристов, и все становится на свои места. Герман не может поверить в такую удачу: неужели..? – Им понравилась моя игра, и они взяли меня на следующий этап. Через месяц я должен буду выступить в главном дворце со своей песней. – пояснил чуть запыхавшийся русский, когда побежал к нему, едва не столкнувшись с другом лбом. – Стой, что значит «со своей»? – вскидывает бровь немец, поправляя рюкзак на плече. Школьный коридор был полон, и на них начинали коситься, и из них двоих на остальных было плевать только русскому. – А тогда ты что… – Я исполнил кое-что из репертуара ГрОба. – подмигнул ему Руслан, все еще не переставая улыбаться. Этот день стоило отметить в календаре, потому что Россию не часто можно было застать в таком хорошем настроении. Герман на мгновение задумался и понял, о чем тот говорит. Сам он немного знал об этой российской группе, только со слов одноклассника, но уже составил свое мнение о ней по парочке песен. Что ж, если он сумел зацепить их искушенную публику этакой, вежливо называемой «нестареющей классикой», то это действительно стоит похвал. – И что ты собираешься им предоставить? Не знал, что ты еще и сам песни пишешь. Россия на мгновение осекся и немного смутился, отводя взгляд. – Вообще-то, до этого выходило отстойно. Но уникальность текста – одно из главных условий участия во втором туре, так что… да, я буду стараться и надеяться, что что-нибудь выйдет. Германия тепло улыбнулся и хлопнул друга по плечу. – Уверен, у тебя получится. Россия задержал взгляд на его лице. Сглотнул. Немцу шла эта улыбка – теплая, подбадривающая. Казалось, этот парень был рожден для того, чтобы вселять в других уверенность. Но что насчет него самого? Получает ли немец (или кто-либо еще) хоть что-то положительное от общения с русским? Или это игра в одни ворота, и Россия сам не замечает, как мешает другим жить, заставляет их помогать ему, а сам живет нахлебником, и втайне его все ненавидят? Он нервно рассмеялся. – Да-а… ха-ха, ты лучший, Гера. Просто знай это. Руслан похлопал его по плечу и внезапно сорвался с места. Германия глазами, полными недоумения и шока, смотрел, как Россия ускоряет шаг и быстро уходит от него в сторону нужного кабинета, не дав ему ответить и просто застав врасплох. Что? Что он сейчас сказал? И зачем это было..? **** Германия был очень умным мальчиком, и если порой и казалось, что он ведет себя глупо или слишком сентиментально – то это только из-за его большого и, несомненно, доброго сердца. Руслану казалось, что даже чересчур большого и чересчур доброго. Но стоит отдать ему должное: именно благодаря этому сердцу Россия теперь жил спокойно и в относительной безопасности, подальше от нерадивого папаши. С той самой не очень, если честно, удавшейся пижамной вечеринки, Гера вдруг обнаружил для себя, что их отношения с Россией наладились (не то чтобы они были плохие), а сами они стали как бы… ближе друг к другу? Все-таки ночь в одной кровати, пусть и по разные края, не проходит бесследно, особенно для подростков, только начинающих осваивать богатый человеческий внутренний мир. Россия стал относиться к нему теплее: более доверчиво и откровенно делился некоторыми историями из своей жизни, да и просто меньше игнорировал друга и больше улыбался в его присутствии. Порой немец ловил Руслана за тем, что тот просто долго смотрел на него этим странным теплым взглядом, будто что-то в Германии его умиляло, или они правда прониклись друг другом и стали лучшими друзьями. Поначалу Гера смущался, потому что все это было непривычно и отличалось от того, как они общались до этого. Ну, а еще потому, что наводило на определенные подозрения, особенно после того, как русский признался в своей ориентации (что удивительно, после того необычного поцелуя, который и поцелуем назвать было нельзя, хотя для немца, который ни разу в жизни не целовался, это он и был, Германия даже не задумывался о том, чтобы не верить Руслану). – Хочешь сходить в «Хижину»? Мы были там три недели назад, помнишь? По-моему, там было довольно мило. – с улыбкой говорил Россия, пока они надевали куртки у гардеробной в школе. Германия кинул на него взгляд и задумался. В последнее время им стали задавать много домашки, так что он подумывал даже прекратить гулять после школы вместо того, чтобы хорошенько заняться дома важными делами. Но Россия с каким-то странным упорством продолжал разыскивать в их и без того небольшом городе все новые заведения и таскать туда своего друга-соседа. Но что настораживало его больше – так это то, что Гера все чаще ловил на себе внимательные взгляды русского, пока они обедали или шли куда-то, словно тот пытался узнать по его лицу, нравится ли немцу то, что он предлагал, или нет. – А, эм… - замялся Герман, на мгновение замерев с наполовину натянутым рукавом, думая, как бы покорректнее сказать другу, что им надо бы прекратить эти гуляния. Да и надоело уже, если честно, таскаться туда-сюда, учитывая, что погода сейчас началась так себе: весна на подходе. – Знаешь, Россия, может, просто пойдем домой сегодня? – немного нервно улыбнулся тот, дергано накидывая куртку на плечи. Россия замолк и недоуменно склонил голову, пристально глядя на него. Ну вот опять. Он будто хотел заглянуть к нему прямо внутрь, прочитать мысли или что-то типа того. – Что-то не так? – прямо спросил русский после минуты молчания. Германия сглотнул. Он ненавидел, когда его спрашивали вот так в лоб, будто собеседник либо жестко тупит и правда не понимает таких несколько смущающих вещей, и ему придется объяснять на пальцах то, что принято понимать с полуслова, либо, наоборот, оппонент уже обо всем догадался, и тогда нет смысла вообще ему что-либо говорить, а говорить все равно приходится, потому что игнорировать невежливо. Немец не знал, какую ситуацию ненавидел больше, но то, что говорить на такие темы для него пытка – понимал прекрасно. – Нет. – кривовато улыбнулся Гера, уже направляясь к выходу. И надо же ему было именно в этот момент перевести взгляд на лицо России. Ох, черт. Руслан таращился на него этим виновато-непонимающим взглядом, достаточно испытующим, чтобы заставить кого угодно чувствовать себя неловко, а немца, и без того все принимающего близко к сердцу исключительно из-за своей безграничной доброты, ощутить почти-что-приступ-отвращения-к-себе. Россия хотел понять, что так не нравится Германии, в то время как сам он старается сделать все, чтобы ему угодить. В последнее время он из кожи вон рвался, чтобы сделать этому парню приятное в ответ на все, что тот сделал для него. Он просто пытался выразить благодарность. Сквозь крики и возмущения, Руслан все равно вывертывался и платил за друга в кафе, пару раз, как бы беспокоясь о его самочувствии (благо был предлог, потому что в те дни Германия отчего-то приболел и быстро уставал), носил его портфель и сумки, следил за тем, чтобы этот парень не грустил и был максимально счастлив. И не только из чувства долга. Просто Германия был тем, о ком хотелось заботиться в ответ. Не важно, насколько порой он мог быть раздражающим или даже пугающим своей этой маской услужливого идеального мальчика-сына-ученика, и даже то, что порой Россия просто не понимал, для чего он надевает все эти маски, притворяется, чтобы угодить всем – он просто был таким, это было его настоящее лицо, и это было мило. Как бы Руслан ни ненавидел лицемеров, Германия, как он успел понять, не был лицемером в том плохом понимании, которое крутилось у всех в головах. Он просто не искал конфликта и старался быть хорошим другом, наверное потому, что ему самому становилось приятно, когда он делал добро. В понимании России Германия был идеальным настолько, насколько хотел себя показать. Ну и, конечно, он многое сделал для самого русского. Это был еще один кармический долг, который Руслан просто хотел закрыть. Только вот у самого Германии в голове уже крутились мысли совершенно иного рода. Наконец, собравшись и тяжело вздохнув, Гера решил сказать то, что думал. – Нам нужно делать домашнее задание. – для пущей убедительности он выставил указательный палец и нахмурился, глядя на русского как настоящая мамочка. Когда до России дошло, он постарался сдержать смех. – Мы не можем вечно разгуливать по общепитам вместо того, чтобы учиться. Если ты забыл, то с оценками у тебя до сих пор не все гладко, и я искренне не понимаю, почему ты не волнуешься по этому поводу. Он выглядел так, словно его это действительно интересовало. Россия не выдержал и тихо рассмеялся, вызвав недоумение у немца. На самом деле, он и сам не знал, отчего учеба и оценки его не волновали. Наверное, потому что он не думал о них особо, когда жил своей прошлой жизнью, а еще не видел смысла в том, чтобы быть идеальным во всем и всем угождать. В этом они совершенно не понимали друг друга, и, признаться, иногда это бесило до чертиков. Но Германия все еще оставался слишком милым парнем, которому Россия должен, и оттого Руслан не давал им повода для ссор. – Ладно, мистер зубрила. – усмехнулся Россия, обгоняя его на пару шагов и выглядя как-то снисходительно самоуверенно, хотя всего лишь старался смягчить ситуацию и не привести к столкновению интересов и разборкам. Потому что если они начнут сравнивать свои жизненные ценности, то могут разругаться в пух и прах, но все равно останутся каждый при своем. Россия знал это наверняка. – Сегодня идем домой и занимаемся домашкой. Но в пятницу мы обязаны снова сходить в «Хижину», чтобы выпить тот чудный коктейль, который мне нравится больше из-за названия – «Слава КПСС». И пошел дальше, не замечая на себе взгляд Германии, который смотрел на него, как на ребенка. Россия, черт возьми, очень часто напоминал ему большого ребенка из-за своего упрямства и самоуверенности. Как иронично, учитывая, что русский порой думал о немце так же, но только потому, что тот был милым, как ребенок. **** Увы, то, что эти двое сблизились настолько, что могли претендовать уже на звание лучших друзей, не помешало Германии в свободные минуты выстраивать в голове какие-то нелогичные логические цепочки. Как и обещал, весь день Россия провел с ним, решая какие-то сложные физические задачки и делая проекты, во-первых, для того, чтобы выполнить задание в парах, и, во-вторых, чтобы «немного подтянуть свои оценки». Хотя сам русский сомневался, что это поможет ему выглядеть в глазах их учителя физики меньшим разгильдяем, не понимающим квантовую механику, чем он есть на самом деле. После плодотворного рабочего дня они договорились расслабиться и посмотреть фильмы в гостиной, пока отца Геры не будет дома, потому что тот нечасто уходит в ночные смены, и это был отличный шанс им двоим приватизировать весь дом. Огромный особняк в полном их распоряжении! В голове России тут же начали возникать веселые картинки дома, полного подростков, музыки и выпивки, но, конечно же, никто не позволил бы ему устраивать здесь вечеринки, еще и учитывая, что хороших друзей, которых можно пригласить, ни у одного из них не было. В итоге они включили плазменный телик во всю стену, нашли прямо там фильм через Интернет, натаскали закусок и попадали на диван. К слову, места на диване хватило бы на восьмерых, но отчего-то получилось так, что они сели очень близко, касаясь плечами друг друга. А когда фильм дошел до середины, и просто так сидеть и жевать чипсы перестало быть интересным, Россия, громко вздохнув, без зазрения совести убрал с колен Германии чашку с едой и заменил ее своей головой, буквально свалившись на него половиной туловища. При этом он выглядел абсолютно спокойно и даже нагло, будто они делали так уже раз двести, как какая-то парочка. К слову, ассоциации с парочкой в тот момент возникли в голове только у немца. Он недоуменно уставился на друга и даже слегка заалел. – Эй? – неуверенно позвал Гера, когда устал ждать хоть каких-то пояснений. – С тобой все нормально? – в шутку, а может быть и нет, он приложил ладонь ко лбу русского. Тот взглянул на него снизу вверх недоуменно. – С чего вдруг такие вопросы? – слегка улыбнулся Россия, думая, что выглядит хитро. Германия же подумал, что он выглядит скорее… как плохо заигрывающий парень. И вот именно из-за таких недопониманий у людей все летит к чертям. Германия не нашелся, что ответить, и просто слишком резко вернул все внимание экрану телевизора. – Эй, смотри, этот чувак так стремно корчится от боли! – нервно засмеялся он, хотя эта сцена вызывала у него скорее сострадание, но он знал, как русский любит критиковать фильмы и игру актеров. Иногда казалось, что он просто не умеет смотреть кино, потому что часто сюжет и вся задумка пролетали мимо его глаз и ушей, и в итоге, когда его спрашивали, как ему фильм, Россия отвечал что-то вроде: «актер в главной роли сыграл неплохо. Но все равно он так преувеличивал в той сцене со смертью брата, это просто отстой!». И, конечно же, смеялся над тем, над чем сценаристы хотели, чтобы зритель плакал. Поэтому иногда Германия находил киновечера с ним просто невыносимыми, особенно когда русский настолько скучал, что уже забывал о вежливости и комментировал все подряд, теряя интерес к происходящему на экране. Однако в тот вечер все, что въелось в память немца, это не очередные возмущения России над игрой актеров, а голова русского, покоящаяся на его коленях. Когда он после проанализировал все поведение Руслана за последнее время, включая его гиперзаботу, взгляды в сторону самого Германа, желание заплатить за него в кафешках – стройный, по мнению самого немца, паззл сложился в его голове сам собой. «Ох, черт»,– пришел к выводу он. **** – О чем ты хотел поговорить со мной, сын? Германия нервничал. И не столько из-за главной темы этого разговора, которую он хотел поднять, как из-за предстоящих разъяснений. Он как огня боялся того момента, когда придется признаться. Но так же он понимал, что сделать это нужно. Он доверял своему отцу, как самому близкому существу на Земле, и думал, что это абсолютно нормально. В конце концов, Третий Рейх не оттолкнул его, когда Герман рассказал ему, что беспокоится о своем однокласснике, и вот теперь Россия жил с ними – человек, до того его отцу совершенно не знакомый. Он был уверен, что Дитрих поймет его и сейчас. Да, как уже можно было догадаться, начал разговор он с того, что «вышел из шкафа». Признался, что мальчики ему нравятся куда больше, чем девочки. Не сказать, что Рейх тут же кинулся к нему с распростертыми объятиями, сентиментальными слезами и речами в духе «О, дорогой, я все понимаю, и ты все равно у меня самый лучший, даже не думай ни о чем плохом!». Нет, Дитрих принял эту новость сдержанно, как и следовало «деловому человеку». Германия заметил резкую морщину, залегшую между его бровей прямо на слове «гей». Он долго молчал, будто что-то обдумывая, и явно не был сентиментально-счастлив от простой сыновьей честности. И отчего-то только сейчас Гера вспомнил, как его отец хотел внуков. Как он пекся и зацикливался на теме продолжения рода, а теперь вот выясняется, что его единственный сын вряд ли предоставит ему возможность нянчить его кровных внуков. Черт. Германия постарался скрыть дрожь. Чертчертчерт, почему он вспоминает о таких важных вещах так поздно? Но все, что сказал Рейх в итоге – Герман внезапно заметил полыхнувший на секунду раздраженный гнев в его глазах, будто тот вспомнил о чем-то еще – это: – Ты точно уверен в этом? Германия отчего-то застопорился. А ведь правда. С чего он вообще это взял, откуда у него такая уверенность в том, что ему нравятся мальчики, если он ни разу… Парень против воли покраснел. Дитрих смотрел на него слишком пристально, и сейчас Германия очень хотел бы знать, о чем тот думает. Ведь он определенно о чем-то подумал, раз у него такое выражение лица, и это что-то показалось парню очень важным. Будто из-за недосказанности между ними может все рухнуть. – Я… - открыл было рот Гера. И закрыл, почувствовав, как к лицу приливает кровь. Дитрих вздохнул, опустил взгляд. Собрался с мыслями. И положил руку на плечо сына. – Послушай, Германия. – начал он как-то чересчур серьезно, и парень напрягся, сосредоточив все внимание на его лице. – Просто знай, что если вдруг это не ты так решил, а кто-то подтолкнул тебя к этому решению, или… или даже ты пришел к нему сам, но через определенный опыт – расскажи мне. Я все пойму, и ты знаешь, что только если ты будешь полностью откровенен со мной, я смогу помочь. Мы должны доверять друг другу, помнишь? Он сказал то, что должен был. Герман сглотнул, не смея отвести взгляд. И, конечно же, не выдержал, и сам прекрасно понимая, что теперь скрывать не получится и придется рассказать вообще все. И о том признании русскому, и о его ответном странном признании, и о том, что Германия ему не поверил, потому что друг и так многое скрыл от него. «Ты даже не представляешь, как много на самом деле», – про себя добавил Рейх на этом моменте. С каждым словом он хмурился все сильнее, хотя старался выглядеть спокойно и понимающе. Но Россия… с ним еще не все решено, так что он в любом случае должен быть осторожен. …И, конечно, про поцелуй. Германия испуганно замолк на мгновение, заметив, как отец сжал кулаки на коленях. Будто заметив это, Дитрих тут же расслабился и попытался улыбнуться, кивая с намеком на то, что сын может продолжать. И вот теперь Германия наконец подошел к той теме, для которой все это и затевал. – Я… - он никак не мог найти подходящих слов, хотя с построением своей речи у него никогда не было проблем, потому что ко всему прочему Германия был начитанным мальчиком. – Я не знаю, как сказать, пап, но… Рейх слушал молча, и когда сын поднял на него неуверенный взгляд, подбадривающее кивнул. Германия глубоко вдохнул. Зажмурился. И выпалил: – Я знаю, это очень странно, и не хочу показаться самоуверенным или что-то типа того, но мне кажется… что Россия влюблен в меня. И замолк, боясь посмотреть в глаза отцу. Да, сейчас, в этой странной атмосфере, когда он произнес это вслух, его слова звучали слишком самоуверенно. Ему так казалось. Третий Рейх только дернул бровью, но на мгновение Германии показалось, что он пытается скрыть усмешку, и это заставило его чувствовать себя плохо. – Хм. – спустя какое-то время подал голос Дитрих. Он, казалось, действительно задумался, будто мог допустить, что это правда. – Я думаю, что возможно все. – наконец сказал он и уверенно посмотрел на сына. У Германии словно груз свалился с плеч. Его хотя бы не высмеивают и не говорят, что все это его подростковые фантазии. – Но позволь спросить, с чего ты сделал такие выводы? Рейх сейчас выглядел так, будто сидел у себя на рабочем месте и пытался раскрыть важное дело. Ему нужны были доказательства, и немец-младший понимал это. И Германия, конечно же, рассказал ему все. Опять. О том, как странно Россия вел себя в последнее время. Как делал эти попытки ухаживать за ним вроде оплаты счета в кафе, помощи с «донести сумки», даже о его теплом взгляде в свою сторону. Выслушав его, Третий Рейх покивал со знанием дела, о чем-то размышляя. И вдруг сказал: – А тебе не кажется, что мальчик просто пытается быть вежливым? – он старался быть рассудительным и логичным, Германия понял это. – Может, он просто чувствует себя обязанным, или ты нравишься ему как друг, и он таким образом показывает свою благодарность и симпатию к тебе просто как к человеку? Хотя, конечно, не стоит отрицать и возможность юношеской влюбленности, но, сын, не думаешь же ты, что это нечто серьезное? И даже если так – я полностью доверяю твоей интуиции, она тебя редко подводит – то в таком случае тебе просто стоит спросить у него самого. Россия, как мне показалось, мальчик прямолинейный и… бесхитростный, я бы сказал. Так что вам просто нужно поговорить, если ты думаешь, что это нечто серьезное. Германия внимательно слушал Дитриха, не отрывая от него глаз. Он всегда знал, что на отца можно положиться, и теперь только убедился в этом окончательно. И то, что он говорил, имело смысл. Наверное, он так и поступит. ****       Коридоры, площадь перед школой, лестница – все было полно учениками. Россия вышел из здания, уже собираясь идти на остановку, как вдруг заметил странно знакомый автомобиль, припаркованный у ворот учреждения. Высокая фигура стояла рядом, чуть облокотившись на переднюю дверцу авто. Подойдя поближе и присмотревшись, русский захлопал глазами от удивления. Что он тут забыл?.. Не успел парень окликнуть мужчину, как его заметили. – Россия. – кивнул Дитрих, выбрасывая наполовину дотлевшую сигарету и попадая точно в стоявшую рядом с парковкой урну. Кивнул на заднюю дверцу, приглашая его сесть. – Нам надо поговорить.