Escape from yourself

      Руслан очень нервничал. Стоял за кулисами в актовом зале, слушая, как утихают последние ноты чужой песни, и думая только о том, как опозорится, стоит ему выйти на сцену следующим. Обязательно что-то случится. Он запнется, будет нервничать и заикаться, люди в зале будут смотреть на него с насмешливым равнодушием или снисходительностью. Но еще он очень хотел выступить. Он с нетерпением и страхом ждал этого дня – дня конкурса гитаристов, и теперь ему выпадал уникальный шанс почувствовать себя звездой среди бардов. Все песни, что были до этого, он почти прослушал, но все вызывали у него отторжение, почти презрение – не потому, что не нравились, или он был музыкальным экспертом, а просто потому что были не его и составляли ему конкуренцию. Накануне Германия огорошил его новостью, что Рейх специально отпросится с работы, чтобы присутствовать здесь и посмотреть выступление Руслана. Россия не знал, как должен к этому относиться, разве что присутствие Дитриха только заставляло что-то крутиться у него в животе, но облегчением или радостью это было не назвать. И вот отзвучали добродушные аплодисменты из зала и на сцену вышел ведущий, чтобы объявить следующего участника. Россия чувствовал, как дрожат колени и потеют ладони. В какой-то момент он испугался, что гитара выскользнет из его мокрых рук. Или не включится микрофон. Или он заденет и уронит стойку. Или еще что-то, что испортит его выступление. Но больше всего он боялся увидеть в зале знакомые лица, наверное. Он отчего-то не хотел, чтобы его видели одноклассники или просто знакомые, даже если в итоге он выступит хорошо. Не любил светить лицом. Короткий проигрыш – и он выходит на сцену настолько медленно, что кажется, будто его сейчас прогонят за медлительность. Россия в этот момент хотел просто сбежать, потому что это было одно из первых его выступлений на сцене – да еще и в одиночку. И даже подбадривающие слова Германии, заглянувшего к нему в служебное помещение дворца (неизвестно, как он смог пройти, если посторонних не пускали, наверняка это все его аура милого ангела), теперь не могли помочь ему справиться с накатившей дрожью. «Все хорошо. – говорил он сам себе. – Просто не смотри на толпу». Это действительно помогало. Он сосредоточился сначала на микрофоне перед ним, потом на гитаре, затем – на стуле, на который должен был сесть. Это работало. Толпа в зале молчала, и это помогло представить, будто ее там вообще нет. Россия опустил пальцы на струны, а взгляд уткнул в небытие, представляя перед собой написанные строки песни. Зазвучали первые аккорды. Он репетировал эту мелодию так долго, что руки сами должны были уже играть без его помощи, но отчего-то парню все же приходилось контролировать и движение пальцев, и слова, вылетающие из его рта. «Падают листья, капли пронзают Грязный асфальт на дороге жизни. Люди не видят, люди не знают, Что ливень пустыми слезами брызнул. Ранняя осень без красок и цвета, Без желтых и красных огней... Могу я костер развести - и эта Осень будет хотя бы теплей»… Эта песня – не самое лучшее, что он писал, на самом деле. По крайней мере, ему казалось, что он мог и лучше. Но куратор, готовивший его к выступлению, сказал, что все нормально, и она вполне подходит, и странно косился на те тексты, которые еще предоставлял парень. Он сказал что-то вроде: «Слишком депрессивно для творческого конкурса. Нужно что-то нейтральное». И в итоге остановились на этой, потому что она «хоть немного вселяла надежду на лучшее». Россия, признаться, куратора не понял, но спорить не стал. Наверное, зря он тогда, стоя на сцене и почувствовав уверенность, не услышав насмешек и говора из зала, посмотрел на зрительские ряды. Потому что каким-то образом русскому тут же удалось найти спокойное сосредоточенное лицо Рейха, глядящего прямо на него, не отрываясь, и на мгновение парень испугался, что собьется. А потом… Ох, он хотел бы никогда больше через это не проходить. Его сердце буквально замерло, а потом сделало кульбит, и он все же сбился, когда увидел эту фигуру, сидящую не так далеко от Рейха и Германии. Советский Союз. Да, он сидел прямо там и с тем же напряженным вниманием следил за каждым движением своего сына, выступающего на сцене, будто он был какой-то мишенью для выстрела, промах в которую может стоить ему жизни. Его лицо было слишком серьезным для простого юношеского конкурса гитаристов. СССР выглядел так, будто заявился на международное собрание наркокартелей, и в любую минуту их мог накрыть ОМОН, не меньше. Огромного труда стоило России отвести взгляд, отдышаться в проигрыше и допеть песню. Хотя он точно знал, что теперь его голос дрожал так, будто он собирался заплакать, и от этого осознания становилось невыносимо плохо. Он все-таки опозорился. Но, что хуже всего – его позор видел СССР. И Рейх, конечно же, хотя он еще мог понять страх России, это парень знал. **** Руслан чувствовал, что задыхается, как щемит в груди. Сейчас он должен был, по идее, незаметно пробраться в зал, чтобы спокойно досмотреть выступления других участников, но сама мысль о том, что он может встретиться с отцом, вызывала в нем приступы тошноты, накатывающие обычно из-за страха. Вот сейчас ему ужасно не хватало Германии с его утешающими словами или подбадривающими и немного грубыми «Не ной, это не так уж страшно». Он бы хотел верить в то, что нет. Но, отнюдь, страшно было: он отчетливо ощущал сковывающий его ужас и внутренний голос, кричащий о том, что он должен бежать. И бежать явно не в дом немцев. Потому что мало ли, Дитрих решит потащить его папашу туда, чтобы собраться «по-семейному», или попытаться наладить между ними отношения. Домысел о том, что Третьему Рейху просто надоело его содержать, и он решил сплавить Россию на руки Союзу, заставлял его хотеть пойти и прыгнуть с ближайшей крыши. Если даже Рейх предал его… даже Германия… Выходит, они не понимают его, и никогда не понимали. Только притворялись и строили из себя добреньких сердобольных старушек. И Россия ушел. Собрал все вещи, включающие гитару, чехол и блокнот с текстом, и вышел из дворца, стараясь двигаться как можно быстрее, потому что неизвестно, знают ли они уже, что он делает, и, может быть, уже преследуют его. И парень не нашел варианта лучше, чем засесть в самом непримечательном и самом далеком от центра, где они жили, кафе, под говорящим названием «Берлога». Ему повезло, что здесь его не выгоняли, не заставляли заказывать много, и работало заведение допоздна. **** – Где же он? – бормотал Рейх себе под нос, слушая длинные гудки телефона. Затем растерянно оглянулся на сына и стоявшего рядом с ними СССР. Союз выглядел спокойно, хотя немец давно привык, что по его лицу невозможно было понять, о чем тот думает и что чувствует в данный момент. Германия кинул взгляд на экран собственного мобильного и взволнованно нахмурился. Снова нет ответа. Они обнаружили, что России нет во дворце культуры, только когда концерт закончился и им сказали, что сразу после выступления русский собрал вещи и куда-то ушел. Немцы тут же кинулись звонить ему, писать смс и расспрашивать всех, кто видел его в последний раз, куда он мог пойти. Естественно, никто не знал. А Союз просто следовал за ними огромной незаметной тенью и, казалось, ему было совершенно плевать, куда подевался его собственный сын. Рейх собирался после конкурса пригласить семью русских к себе, поговорить, попить чаю, как все нормальные семьи. Конечно, он рассказал Союзу, что все два с лишним месяца Россия жил у них. На самом деле, это было очень неожиданно. То, как еще два дня назад сам СССР позвонил Третьему Рейху, будто уже знал, что тот может быть в курсе, где находится его сын, все это время не появлявшийся дома. Наверное, сначала он связался с Михаилом, а уже от него вышел на Рейха – к такому выводу пришел немец, обдумав ситуацию. – Что будем делать? – нервно поинтересовался Германия, когда их миллионные попытки дозвониться не увенчались успехом. – Успокоимся, для начала. – проговорил Дитрих, задумчиво закусив губу. – Возможно, что мальчик просто устал и уже находится дома. Поедем для начала туда, а там попробуем позвонить еще раз. Предложение было разумным, и, несмотря на то, что он все еще не находил себе места, пытаясь понять, почему Россия сбежал от них, Гера согласился, и они пошли к парковке. Однако перед самым немецким авто хриплый грубый голос Союза заставил их остановиться. – Я пойду, – сказал он, и Рейх с сыном синхронно повернули к нему головы, уставившись на мужчину с недопониманием. – Я благодарен, Дит, что ты позаботился о моем сыне, – советский с холодным спокойствием заглянул Дитриху в глаза и крепко пожал ему руку. – Не беспокойся за Руса, я обо всем позабочусь. Мне пора. – Что ты… - начал было Рейх, с подозрением глядя на мужчину, но тот остановил его и сделал попытку улыбнуться. Вышло криво и скорее пугающе. – Не у одного тебя есть связи в этом дрянном городе. Я разберусь. – только и сказал он и, кинув быстрый нечитаемый взгляд на Германию, отчего-то хмурого, быстро зашагал прочь. Немцы какое-то время наблюдали за тем, как быстро Союз ловит такси и уезжает. – Пап..? – спустя минуты молчания подал голос Герман. – С Россией все будет в порядке? Дитрих промолчал, все еще не сводя взгляд с того места, где недавно стоял Союз. Неслышно глубоко вздохнул и резко открыл дверь машины. – Садись. Мы едем домой. ****       Россия заказывает себе зеленый чай и отводит взгляд к окну. Чашка в руках приятно согревает ладони, в заведении тихо играет какая-то старая музыка из восьмидесятых. Кажется, шансон. Ему не нравится песня, но это не то, что заставит парня, которому нельзя возвращаться домой, покинуть насиженное место. Но внезапно Руслан слышит, как открывается дверь, и лениво поворачивает голову в сторону звука, заторможено замечая, как дергается при каждом постороннем шорохе. Он настолько устал и вымотался скорее морально, что, еще мгновение назад натянутый как струна и готовый бежать, сейчас он чувствует только наползающую сонливость, ртутью льющуюся на плечи и заползающую в уши, заставляя голову звенеть изнутри. Сейчас он бы согласился на что угодно. Даже приди за ним дядя Миша и потащи его в подсобку – Руслан согласился бы на все, только бы оказаться в тишине, замкнутом пространстве и желательно лежа. Горячий чай только усугублял положение. И когда Россия вдруг заметил, как в кафе входит знакомая высокая широкоплечая фигура, его усталый мозг поначалу отказался принимать реальность за действительность. Нет, этого не может быть. Роковая случайность? Но его отец был в нескольких километрах от него, когда русский видел его в последний раз. Сердце замерло, и парень заметил это, только когда перестало хватать кислорода и закружилась голова. Все инстинкты, когда-либо управлявшие его телом и придуманные природой, кричали: «Беги! Сейчас же!» Но он оставался на месте, только сильнее вжимая голову в плечи, потеряв всякую способность двигаться, будто кролик перед удавом. Союз медленно оглянул помещение, встретился взглядом с барменом за стойкой и полностью проигнорировал его. Россия задыхался. Ему действительно катастрофически не хватало воздуха. Он никогда еще не чувствовал себя так плохо. Почему? Почему именно сейчас, когда он устал и разбит, и сила воли издевательски помахала ему ручкой на прощание? Он всхлипнул, понимая, что еще немного, и не сможет сопротивляться огромному желанию расплакаться от несправедливости. Тем временем СССР нашел его взглядом и уже уверенно направлялся к его столу. Россия только сейчас, казалось, вспомнил, как сильно боялся отца. Не просто ненавидел, презирал или даже жалел – он дико его боялся. Этот страх был впитан с молоком матери и проявлялся в ночных кошмарах, даже когда все было хорошо, он был далеко от дома и не виделся с отцом месяцами. СССР преследовал его. Преследовал повсюду. Нависал огромной невидимой тенью, как самый первый детский страх. Знаете, Россия предпочел бы, как все обычные дети, бояться высоты, собак, клоунов, пауков… Но то, чего боялся он, было в сто раз страшнее, потому что могло преследовать его в буквальном смысле, передвигаясь на своих ногах и, что еще хуже, повлиять на всю его жизнь и будущее, захоти он это. – Здравствуй, сынок, – раздался над головой звенящий стальной голос, эхом отозвавшийся у подростка в голове. Он думал, что выглядел сейчас как никогда жалко, не смея шевельнуться и даже поднять взгляд, но находясь в таком напряжении, будто ожидал удара в любую секунду. Но СССР был трезв. И они находились в общественном месте. «Он может потащить меня домой. – в отчаянии проносились мысли в голове русского. – И наказать там. Он вообще может сделать все, что угодно». Россия машинально захватал ртом воздух, чувствуя, что что-то не так. Ему действительно плохо. Перед глазами сгущались сумерки, в ушах звенело, будто его ударили дубиной по голове. А потом словно огромная подушка накрыла его голову, или кто-то опустил его в воду, и он перестал видеть свет. – Боже мой! – вскрикнула первой уборщица, когда мальчик, до того спокойно сидевший за столиком, завалился на бок. И чудом не упал на пол, рискуя разбить голову, потому что сидящий рядом мужчина вскочил с места и поймал его, усаживая обратно на диван бессознательное тело. Какой-то служащий притащил нашатырь, кто-то из случайных посетителей даже вызвал скорую, выглядя при этом до того неуверенно, будто его держали в заложниках и заставляли делать это под дулом пистолета. Россия бы отдал все на свете, чтобы не приходить в себя. А потому, когда перед глазами замаячили обеспокоенные люди, а за окном завыла сирена скорой, он снова опустил тяжелые веки, чувствуя, как под ними начинает скапливаться влага. «Хватит». Хватит мучить его. Сейчас он хотел бы увидеть перед собой доброе, хоть и как всегда отчужденное, лицо Дитриха и маячившего рядом Германию. Но беда в том, что он находился черт знает за сколько километров от них, один на один со своим отцом, которого когда-то боялся до сердечного приступа и, как оказалось, детские страхи со временем никуда не исчезают. – Как ты нашел меня? – его руки все еще дрожат, как у закоренелого алкоголика, пока он держит перед лицом чашку, будто выстраивая между ним и оппонентом невидимую преграду. Они сидят на кухне его с отцом квартиры, и русский уже с полчаса не может заставить себя проглотить хоть миллилитр безвкусного горького чая. К его великому изумлению, квартира сияет чистотой. Да, кое-где все еще валяются вещи, которых за всю его жизнь накопилось так много, что они просто не влезали на полки и в шкафы, и им приходилось лежать на виду. Но полы, стены и столы были чистыми, будто их драили нанятые уборщицы, что казалось не столь удивительным, чем образ СССР, ползающего с тряпкой по дому. Союз привез его домой на такси, все еще полубессознательного, или он просто притворялся, отчаянно желая снова упасть в обморок и не видеть, что творится вокруг. Помог дойти до двери, придерживая за талию, отчего русский бесконтрольно дрожал: до того непривычными и пугающими казались прикосновения. – Отследил твой телефон, – спокойно оповестил Союз, попивая свой чай и как ни в чем ни бывало разворачивая конфету, которых было еще много на дне пиалы, всех в крошках и чем-то липком от старости, но не потерявших вкус. – Даже если ты его отключишь, или включишь режим полета, мобильный все равно можно легко отследить. Новые технологии. Вот опять. СССР любил говорить вслух простые факты с такой интонацией, будто насмехался над тем, что собеседник не знает очевидных вещей. Он, черт возьми, отследил его местонахождение по телефону. Россия подумал о том, что завтра пойдет и выбросит мобилу с ближайшего моста, хотя вдогонку ему пришло осознание, что телефон ему еще нужен. Парень молчал. Ему нечего было ответить на такое. И чувствовал себя препаршиво, учитывая, что теперь, кажется, у него появились проблемы со здоровьем, раз он в свои неполные восемнадцать уже от обычного волнения падает в обморок. Все, чего ему сейчас хотелось – это свалиться в кровать и проспать до послезавтра. – Значит, так, – не дождавшись реакции, Союз вздохнул, отставил чашку на стол и начал, по-прежнему не глядя на сына. – Как я понял, все три месяца, что не появлялся дома, ты жил у Рейха. А до этого ходил ночевать к Медведю. Нгм. СССР пожевал губу, раздумывая, а Руслан внутренне напрягся, соотнося кличку «Медведь» с именем владельца того кафе. Внезапно Союз глубоко вдохнул и выдохнул, и лицо его, как показалось России, стало мягче. Голос перестал звучать так грубо, будто тот сидел на допросе и давил на подозреваемого. – Слушай, Росс… Я знаю, что я не лучший отец на свете. Даже близко не такой хороший, каким должны быть все папаши. Но… пойми, что я это не специально. Ты, может, не поверишь, но я уже два дня как нашел работу и даже планирую закадироваться. Пока, правда, только планирую. – он издал булькающий звук, похожий на смешок, и так ни разу и не посмотрел ему в глаза, говоря все это. – Я должен кое-что сказать. Совсем недавно мне звонила твоя мать. Ну, та, что удрала от нас сколько… года три назад? И мне, если честно – а я не хочу сейчас тебе врать – глубоко похуй на нее и на то, как она сейчас живет и с кем. Эта женщина сделала свой выбор. Но… есть кое-что, на что мне не похуй. Россия поднял на него взгляд из-под бровей. Зашуганный, щенячий, но с каким-то понимаем. Он догадывался, что тот скажет. «Беларусь». – Белка. – Твоя мать сказала, что Белка совсем извелась: соскучилась по брату и хочет его видеть. А закон в нашей стране все еще предполагает, что близкие родственники могут видеть друг друга, даже если их родители в разводе и все такое. Поэтому она звонила узнать, смогу ли я встретить Беларусь здесь, и сможет ли она увидеться с тобой. И, знаешь… я сказал, что могу. Хватит с меня. Три года беспрерывного запоя могут измотать кого хочешь, а во мне все еще осталась гордость, верь не верь. Россия против воли вслушивался в его слова, и ему впервые в жизни так отчаянно хотелось поверить отцу. Хотелось, чтобы он не врал, чтобы вернулся тот СССР, которого Руслан – крохотной частью своего сердца – но любил. Ведь, несмотря на все, Советский Союз был тем человеком, которого в свое время боялись и уважали. У которого была куча связей, знакомых, и куча историй за плечами, которыми можно было зачитываться, напиши о них кто-нибудь книгу. После затянувшейся паузы, так и не дождавшись никакой реакции на свои слова, СССР все-таки повернулся к Руслану. – Так что? Хочешь увидеть Белку, или мне позвонить им и сказать, чтобы не смели соваться в этот город? Это стало той последней трещиной в плотине перед прорывом. – Нет! – почти вскрикнул Россия и уставился на Союза, вскакивая с места. Судорожно сглотнул, собирая всю волю в кулак. И решительно облокотился на стол, будто пытаясь стать выше и нависнуть над отцом, показывая, что отныне он его не боится. – Я хочу увидеть Беларусь. Хочу, и немедленно. Плевать на мать – привези мне мою сестру, и все будет ок. Если понадобиться, я даже договорюсь с Рейхом, чтобы она вместе со мной ночевала у них, ясно?.. Русский в какой-то момент сам охренел от своей наглости, но отчего-то интуиция, или типа того, подсказывали ему, что действовать нужно решительно, и говорить так же грубо, как привык говорить сам СССР. Его нужно поставить на место. Как бы все еще силен ни был страх России. Союз прищурился и задержал на нем долгий взгляд. А потом лицо его прорезала ядовитая усмешка. – Договорится он. Как же, – протянул советский, вставая из-за стола. – Не дорос еще, чтобы с людьми договариваться. И да: что я, зря квартиру драил к приезду дочери, что ли? Вы будете спать тут, у себя дома, как и положено. Ясно? – холодный, несколько надменный жесткий взгляд обжег Руслана через плечо. Россия глядел на мужчину с вызовом. – Ясно. – отчеканил он. И, когда услышал шуршание одежды в коридоре, крикнул, не выходя из кухни. – И куда ты? – …На работу. – когда парень решил было, что не дождется ответа, все-таки донеслось до него. Хлопнула входная дверь, и все стало тихо. Россия какое-то время постоял посреди комнаты. А затем сделал пару слабых шагов назад и рухнул на диван. Только сейчас он ощутил, как сильно был напряжен все это время. Черт побери… Мысли о сестренке, пожелавшей навестить его, крутились в голове, вытесняя все остальное. Но даже это не помешало Руслану быстро отключиться и проспать до самого утра.