Не горюй о сердце — я скую другое

Год в Лихолесье пролетел незаметно, и Марья подозревала, что дело в какой-то особенной волшбе, растворенной вокруг нее. Должно быть, это оттого, что она не сидела сиднем в горнице, как в Ярославле, измаянная опекой отца и попытками приглашенной старухи научить ее вышивать, как полагается хорошей жене — это занятие Марью угнетало больше всего, и она ненавидела глухие зимние вечера, которые она проводила согбенной над пяльцами. Нет, теперь Марья вольна была делать что угодно, за одним лишь исключением: ей настрого запретили покидать границы Лихолесья. Но она и не стремилась к бурливой Смородине-реке, а с любопытством изучала городок нечисти, лес, его обитателей и их занятия. После отчаянной просьбы Кощей тут же отрядил ей сурового волкодлака-наставника, прозванного Белый Хвост из-за ранней седины, который на поверку оказался не так страшен, как представляла Марья, исподтишка наблюдавшая за звериным воинством. Он помог ей подобрать легкий меч (те, что носили волкодлаки, она с трудом отрывала от земли под незлой хохот и подвывание); оружие было почти игрушечное, по силе тонким женским рукам, но наставник твердил Марье, что она обязана заботиться о мече, как о ребенке, чистить его, натачивать, и Марья полюбила свое оружие — и восторгалась им еще больше, когда волкодлак показал, как ловко им можно шить воздух. Игла неловко ходила в руках Марьи, колола пальцы, узоры складывались угловатые, грубые — зато с мечом получилось что надо. Год Марья провела в обучении, постепенно вникая в воинские хитрости. Многое она делала по наитию, поддаваясь невесть откуда взявшемуся чутью — когда отскочить, когда помедлить, обманывая. С легкой тоской она думала, что это передалось ей от отца, прославленного воина, но тут же отмахивалась. Волкодлаки, поначалу забавлявшиеся, научились ее уважать, а ягинишни, заинтересовавшись удивительной княжной, показали, что женщина в бою может быть смертоносна, как гадюка. Хоть Марья была легче и слабее этих дюжих воительниц, их уроки были полезны, она вскоре научилась обманывать волкодлаков и пользоваться их неповоротливостью. Она чувствовала, что сделалась смелее, и уже не улепетывала бы от лесных разбойников, а приняла бы бой с достоинством… Марья, не жалуясь никому, поняла, что в Ярославле ее уже не ждут и спасать не хотят, и затаила обиду. Глубокую, язвившую сердце. Взращивала ее Марья с удовольствием, отрабатывая резкие выпады мечом, представляя, как она вернется однажды домой победительницей, как расскажет всем, что вырвалась из Лихолесья, со свистом взмахнет клинком, и уж тогда отец поймет, что зря лишал ее сладости сражения, звона стали… Но постепенно эти дивные мечты угасли. Она осознала, что ей нечего искать, что ее и здесь принимают и позволяют ей быть кем-то большим, чем дочерью на выданье или недоступной княжной… Ведь, если бы она приехала в Ярославль, разве кто-то освободил бы ее от сватовства, от долга? Она привыкла к Лихолесью, не пугалась больше посадских жителей, с азартом торговалась на базаре за безделушки, с интересом встречала ордынских посланцев, судачила с Любавой и другими ведьмами о житье снаружи, хотя раньше и не любила сплетни, считала их пустым делом глупых баб… Она нашла подруг среди девушек, прислуживавших ей, завела знакомство с некоторыми советниками Кощея, завоевала сердца его дружинников, рубясь самозабвенно и дико, как и принято было среди волкодлаков. Белый Хвост едва не был отрублен во время одного из состязаний. Дни сливались в яркое, разноцветное полотно. Особенно запомнились ей праздники, народные гуляния, костры в лесу и долгие песни, в которых не было слов, а смешивались протяжный вой и грозный рев. В окружении ведьм Марья темной ночью носилась по лесу, веселилась, танцевала босой в золе, хохоча и повизгивая, когда последние искорки жалили ее ступни. И дышала, дышала сладостью ночи… — Вы изменились, княжна, — как-то раз заметил Кощей; они встретились в тереме, в горнице. — Не узнать. Марья с девушками проскальзывали мимо дружинной охраны, хихикая, будто бы опьяневшие от ночных гуляний по росистой траве — они хотели сохранить последние теплые дни перед осенью. Кощей же шатался, о чем-то раздумывая, — Марья часто замечала его, ходящего вокруг да около и едва не натыкающегося на стены. Наверное, и не так страшно было бы, если б он беседовал сам с собой, это можно было счесть душевным неспокойствием, наваждением, даже одержимостью, но Кощей бродил в гробовой тишине… Он властным махом руки отпустил Марьину свиту; верная Любава поколебалась, не желая оставлять ее, но сникла под суровым взглядом Кощея и исчезла тихонько, как мышка. Кивнув Марье, он повел ее в уже знакомые покои, любезно поддерживая под локоть. Больше Марья не робела при нем, как когда-то. Но и не знала, чего ожидать. Они почти не разговаривали, даже с Вольгой она толковала чаще — тот болтать был горазд, и это даже надоедало ей. Но Кощей казался холодным, вечно занятым своими делами: то встречался с ордынцами, то несся к границе, где происходила очередная короткая схватка с дружиной китежцев, то пропадал где-то… Иногда Марья ловила на себе его долгие взгляды, но не знала, что и думать. Он все молчал. — Вольга передал мне, что ты отлично владеешь клинком, — вдруг сказал Кощей, и по его лицу скользнула тень довольной улыбки. Он глядел на нее так прямо, что смутил бы и напугал прежнюю Марью, но теперь она замечала в этом темном взгляде живые искорки любопытства и невольно улыбалась в ответ. — Когда я поручил тебя волкодлакам, думал, это блажь, прихоть, — продолжил Кощей, — но ты меня удивляешь, Марья Всеславна… Он лишь хотел быть учтивым с ней, но Марья поморщилась, не сдержавшись. Она давно привыкла, что в Лихолесье никто не требует, чтобы она натянуто, бесцветно улыбалась и кивала — как в прежние времена. — Отец никогда не давал мне меч, — объяснила она чуть оробевшему Кощею; ее ненадолго развеселила эта мысль: он испугался, что обидел ее, он, всесильный чародей! — Может быть, отец хотел уберечь меня, боялся, я сгину в какой-нибудь битве. Как будто обычная женская доля куда спокойнее! Как будто нельзя умереть где-то еще, кроме поля брани! — Да? — удивленно переспросил Кощей. Его взгляд метнулся по сторонам, словно что-то искал, и он, облокотившись на стол, но не отрывая глаз от Марьи, подгреб к себе какую-то карту. — Моя мать умерла, когда я родилась, — сказала Марья. — Поэтому я знаю: даже если жить тихо, послушно, всех любить и всем прощать, смерть все равно тебя найдет. Так почему бы не прожить так, как хочется, наслаждаться, а не бояться всего на свете? Кто бы мог подумать еще год назад, что она скажет кому-то такое! Марья всегда была сорванцом, мучила нянек, бегала по двору, кричала, лезла в мужские дела, с любопытством подслушивая, как отец говорил с воеводами… Но все это росло внутри нее, как сорная трава; представ перед князем Всеславом или кем-то другим, столь же влиятельным, властным, она лишалась дара речи и молчала, потупившись. Теперь свобода полыхала, рвалась из Марьи, и она перестала следить за словами, выкорчевала княжеское воспитание, как мертвые старые пни… Кощей усмехнулся, чему-то радуясь, и наконец-то протянул карту. Никто прежде не рассказывал ей о военном деле, поэтому Марья с интересом вникала в обозначения, сделанные чернилами. Коснулась кончиками пальцев… Рисунки пестрели с востока, там, где буйный лес перетекал в степь. — Будет война? — жадно спросила Марья. Вспомнила пересуды, шепотки, каменное лицо ордынского посыльного, который вылетел из терема слишком уж поспешно и лаял на свиту на своем чудном языке. — Не война, но пара стычек, — мягко поправил Кощей. — Мы оттесним их, напомним о колдовстве Лихолесья, и на несколько лет они успокоятся. Так всегда бывает. Но я… — он замолк, словно подбирая слова. — Я хотел бы, чтобы ты поехала в этот поход. Как одна из моей младшей дружины. Вольга сказал, ты заслужила… — Я поеду! — несдержанно воскликнула Марья, едва не ахнув. Она не сомневалась ни единого мгновения. *** Осень ее яростно, гневно вспыхнула и разлилась кроваво на пограничье. Марья потеряла голову в битве, в настоящем бою, а не состязании с затупленными мечами. Она жаждала опасности. Руки ныли от сечи, но она ликовала, она наконец-то ощутила волю. Ее воля пахла кровью, душистой степной травой, куда падали враги, когда она разила их острым мечом. Первое ранение оглушило ее, но не отрезвило. И второе — тоже. Она не испугалась гибели. Словно лихорадка — она заболела войной и не могла излечиться. «Марья Моревна» — так ее прозвали, и Марье понравилось имя, сидевшее ладно, красиво. Она убивала жестоко, рвалась в бой — это удивило и поразило даже нечисть, привычную к дикости. Первые дни слились в непрекращающееся безумие бойни. Это были не ее враги, она билась не за правое дело, нет, Марья сражалась ради удовольствия, и окружавшие ее дружинники видели это яснее всего. Ради свободы. Ей казалось, доказать ее она может лишь кровью. Прозвище это было не признаком чести, подвига, а клеймом. Но Марье понравилось. Новой ей — новое имя, это было верно, так, как и должно случиться. Марья, несущая смерть. Грозное, порыкивающее прозвище, отдававшееся каким-то особым послевкусием. Она наконец-то стала собой… Кощей был рядом, вел войска. Ее отец всегда говорил, что хороший князь — товарищ своим воинам, что он сразится с ними вместе, а не отсидится за спинами… Это она видела в Кощее, будто бы напрочь лишившемся страха: он вертелся в самом водовороте битвы, и Марья невольно любовалась им, росчерком его мелькающего клинка, голодной усмешкой, громыхающей силой колдовства… Конечно, ведь его не могли ранить, как гласили слухи. Позже Марья заметила, что и он смотрит на нее, не с волнением за неразумную княжну, а с каким-то доселе неизведанным воодушевлением. Он однажды явился к ней, взбудораженный битвой, словно бы хотел сказать что-то насчет будущего наступления на ордынцев, но долго посмотрел на нее, проходившуюся оселком по мечу, наклонился, улыбаясь, заглядывая ей в глаза. Марья обмерла, затихнув. У него был незнакомый, ласковый взгляд, и он приник к ней, что-то рокоча… Третью ночь Кощей проводил в ее шатре, и Марья начинала привыкать. Она поначалу боялась признаться себе, что полюбила его — странного, нелюдимого, таившего нечто в минувшем… Марья прежде не знала любви, ее пророчили в жены китежскому княжичу, но его она ни разу не встречала. И разговоры девушек считала глупостью, неизменно краснела, хотя и пыталась скрыть. Любовь была одной из красивых сказок, любовь жила в песнях, но не в ее жизни… Но разве не так стоило назвать теплое чувство, зародившееся в ее сердце будто бы само собой, независимо от нее? На рассвете Марья не спала, проводила по волосам гребнем. Пряди легко проскальзывали через частокол зубьев, но почему-то она не останавливалась; это успокаивало ее, унимало волнение. Кощею нравились ее волосы, он расплетал косу с бережной осторожностью, пропуская через пальцы. «Как золото», — соскочило случайно; он говорил и говорил что-то, увлекшись, словно бы задыхаясь — и в то же время счастливо улыбаясь. Марья терялась, она не умела сплетать слова, но она целовала его сладко, отчаянно… Поглядывая на спящего Кощея, Марья вздыхала и кусала губы. Он уставал, хотя и обещал, что вся война ограничится короткими стычками; но все равно Кощей вставал ни свет ни заря, первым рвался в бой, колдовал, поднимая черную глухую силу, опрокидывая ее на ордынских конников, и это изматывало его, вытягивало жизнь… Марья невесомо скользнула ближе, хмурясь, вглядываясь в спокойное лицо; рядом с ней Кощей спал мирно, как дитя. Он — особенно в свете зари, заглянувшей в шатер, — казался молодым, но Марья заметила, что борода у него не растет вовсе, как у мертвеца. Но кожа не была ледяной, напротив, она помнила ее пылкий жар. Темные глаза могли светиться чем-то, что крало у нее дыхание. Он был красив — да, Марья знала это. И в то же время замечала многое: рваные шрамы на запястьях, белые полосы на иссеченной спине, метины под ребрами, белую зарубку на виске, где не росли смолянисто-черные волосы. Она знала боевые шрамы, видела следы давних подвигов на отце и дружинниках, на их лицах, руках, однако это было нечто иное, чего Марья страшно боялась и что в то же время хотела узнать. Поддавшись желанию, Марья скользнула кончиками пальцев по обнаженной коже, прижала ладонь к груди. Хотела почувствовать биение жизни, ощутить его… Вздрогнув, Кощей открыл глаза. Они показались черными, как болотные омуты, но, различив Марью, он слабо кивнул. — Прости, — шепнула Марья. И, не сдержавшись, добавила: — У тебя сердце с перебоями стучит… — Знаю, — отозвался он. — Без тебя не бьется. Когда я далеко, оно затухает. Может быть, поэтому я позвал тебя в этот поход, не хотел вовсе омертветь… Потрясенно выслушав на него, Марья легла рядом, прислонилась лбом к плечу. Скользнула рукой, нашаривая его запястье, поводя пальцами — там, где живая кожа переходила в пергаметно-сухой белый шрам, шершавящий ее руку. — Кощей… — протянула она, не зная, с чего начать разговор. — Иван, — вздохнул он. — Что? — вспыхнула Марья; ей показалось, Кощей вспоминает про ее законного жениха, китежского княжича, и укоряет ее в чем-то… — Мое имя — Иван, — терпеливо повторил он. И заговорил сбивчиво, уязвимо: — Уж ты-то имеешь право знать. Кроме тебя, только Вольга, и ты не говори никому, не нужно… Пусть я для них буду не человеком, а бессмертным царем, так легче, да и я давно уже… — Ты правда бессмертен? — негромко спросила Марья. Ей не понравилась мысль, что она будет стариться, превратится в ветхую старуху, однажды умрет, а Кощей останется прежним — и до боли одиноким. — Нет. Меня можно убить, — объяснил он, — но сделать это, пожалуй, слишком трудно, вот люди и прозвали… Если воткнуть в меня меч или стрелу, я переживу, колдовство меня вылечит. Обычному воину не справиться, поэтому некоторое время я внушал им дикий ужас. Но теперь чародейство Китеж-града крепнет, и кто знает, что будет через год-два… — Значит, эти шрамы остались после того, как тебя пытались убить? Марья почувствовала — нить натянулась, ее не пускали дальше, не позволяли заглянуть за завесу, где таилось нечто важное. Она не отличалась терпением, Марья ни за что не смогла бы долго подбирать ключи к этим бесконечным замкам, она способна была лишь спросить прямо, не таясь, рассчитывая на его честность. — Ваня, я не оставлю тебя, — шепнула она, и Кощей, вздрогнув, поглядел на нее с какой-то хрупкой надеждой. — Я люблю тебя. Мне ты можешь рассказать, что бы там ни было. Обняв ее, Кощей долго молчал, но потом все-таки заговорил: — Дело было… Пожалуй, два десятка лет назад или около того. В то время остатки распавшейся Орды, снова собравшей силы, решили брать приступом восточные княжества, и князья кое-как договорились, чтобы дать отпор. Поскольку князь Дмитрий под Москвой, гнавший их взашей магией Белобогова старца, доказал, что Орда слаба, все легко поверили в победу. Его история казалась стародавним сказанием, и Марья мечтательно улыбнулась, убаюканная. Она и правда привыкла к нему, рядом с Кощеем ей было спокойно, мирно. Нечто расцветало в ее груди. Уютное, как мурчащая кошка. Марья сама едва не мурлыкала от удовольствия, когда Кощей в перерывах между рассказом прохладными пальцами рисовал что-то на ее спине. Он часто прерывался, но упрямо продолжал. — В то время у одного из князей был сын, а юноше, чтобы стать мужчиной, нужно совершить подвиг, это все знают. К несчастью, в то время вокруг не было никаких отвратительных чудовищ, коих можно поразить. Сам отец когда-то поборол аспида — неудивительно, что они повывелись, каждый княжеский сын счел своим долгом зарубить гадину. Вот они и стерлись, исчезли. Я не видел ни одного… Ну, да речь не о том: для сына того князя не оставалось никакого выбора, кроме как отправиться на битву с Ордой. — Князья проиграли, отец рассказывал мне, — произнесла Марья. Всеслав был там вместе с другими воинами и наблюдал, как гибнут дружины. — Черниговский князь не пришел, как и ожидали, Ярославль принял удар, но не сдержал… Отец всегда считал тот бой позорным, на них напали, не успели они построить воинов. — Я слышал, кто-то думает, у ордынцев были глаза и уши среди русского воинства, — согласился Кощей, — потому они заранее знали, где войска остановятся на ночевку. Наутро их ждала армия неприятеля, их перерезали… — Он зашипел по-змеиному, мотая головой. — Но сыну князя, знаешь ли, повезло. Если так можно сказать. Знатных воинов не убивали на месте, а угоняли в плен; войску в походе пригодятся рабочие руки, которым не нужно платить, а вот с родичей потребуют выкуп. Но то ли отец не заплатил, то ли ордынцам этого было недостаточно и они решили вытянуть из него больше золота, но свободы он не увидел… Тоска прорезалась в его голосе, и Марья, последний год упивавшаяся свободой и безнаказанностью, ощутила болезненный укол в сердце. Каково быть пленником, не сметь ступить без повеления хозяев, терпеть боль и унижение… Она снова воочию увидела длинные полосы на спине Кощея, словно расчесанные большим диким зверем, и зажмурилась. Помнила, как по приказу отца секли провинившуюся дворню, но и представить не могла этого сильного и гордого человека воющим от плети какого-то спесивого ордынца… — Они обращались с пленниками хуже, чем с псами, — рассказывал Кощей, уняв отчаяние. — С ремесленниками, с теми, кто мог трудиться, еще не лютовали, а я был княжеским сынком, меня не обучали телеги чинить или там горшки лепить… Те шрамы, что на руках, от колодок, а про спину ты и сама, я уверен, догадалась. — Но разве ты не пытался сбежать? — нетерпеливо спросила Марья. — Как же, я мечтал об этом все время. Но у ордынцев есть весьма занятный способ удержания пленников… Они не заботились об охране, не тратили людей, зато проделывали тонкий надрез на ступнях рабов, всыпали в рану жесткого конского волоса и оставляли заживать под присмотром. Уверяю тебя, сбежать, когда тебе кажется, будто ты ступаешь по иглам, не мог никто. Скорее помрешь от боли. Задохнувшись от возмущения, Марья уставилась на него. Неужели кто-то, даже жестокие ордынцы, о которых ей рассказывали страшные сплетни, способен на такое зверство? — Я не помню, сколько лет я провел в плену, все смешалось. Но однажды ночью ко мне явился кто-то… Не то собака, не то человек, не то оба сразу. Он предложил мне силу. Не знаю, почему Чернобог выбрал меня, а не кого-то другого. Может, ему показалось забавным вручить колдовство тому, кто сходит с ума от боли и ярости, кто грезит о мести. Боги иногда играют с нами, это известно. Но я не думал об этом, я согласен был на что угодно, лишь бы освободиться и растерзать своих мучителей. Он исцелил меня и дал смертоносную силу… — Я бы тоже согласилась, — успокоила его Марья, поглаживая по голове. — Разве можно жить в таком ужасе? Ты ничуть не виноват. Нет, волхвы Белобога учат смирению и терпеливости, но и они сдались бы… Что было потом? — Я сжег их стойбище, уж не помню, как это было. Кругом пожар, кричащие люди, и кто-то рубил меня, а я не чувствовал боли, только плещущуюся силу… Позже я понял, что сжег и других пленников, они-то не могли бежать, но мне было уже все равно. Я схватил какого-то коня, бросился прочь, в степь, скакал, пока сам не свалился от усталости… Наутро меня нашел Вольга. Коня он съел в волчьем обличье, голодный больно был, а мне решил помочь. Он честный, — с теплотой добавил Кощей. После ужасов плена бесхитростная доброта Вольги показалась бы чудом, и Марья поняла, почему он так привязался к оборотню. — А потом ты стал Кощеем и решил пойти войной на Китеж?.. — С силой мне совладать помогла Ядвига. Несколько лет мы с Вольгой шатались по лесам и городам, но однажды наткнулись на нее. Колдовство меня мучило, а она кое-как научила им пользоваться. К тому времени вокруг нас стало много нечисти, они тянулись к чародейству Чернобога, видели во мне вожака, спасителя, и мы решили выступить против Китежа, истреблявшего их… Я и сам подумал, что мог бы стать для этих князей силой похуже, чем Орда. Они бросили меня в плену, мой отец, дядька, все родичи, все присягавшие на верность… Мы с тобой похожи, я тоже горел от обиды. И я стал для них Кощеем Бессмертным. — Почему бы не называться прежним именем? — пожала плечами Марья. — Что значит?.. — «Кощей» на одном из наречий ордынцев значит «невольник», — пояснил он. — Они никогда не утруждались запоминать имена пленников. Даже собакам придумывали клички, но мы не были для них чем-то… живым. — Но ты свободен! — воскликнула Марья. — Почему же ты называешься рабом? — Я сменил хозяина, но что за разница. Чернобог тоже может ударить плетью или запереть меня где-нибудь. Я живу, пока угоден ему, пока в моей возне с Китежем он видит какую-то пользу. — Он может убить тебя? — испугалась Марья. — Пока я не сделал ничего, чтобы его прогневать. Огрызаться и язвить я могу сколько угодно, его это, кажется, даже забавляет. Но чародейство вытирает из меня человека. Чем чаще я им пользуюсь, тем меньше чувствую… Может быть, тебя мне послали в спасение. — Вот еще! — нахмурилась Марья. Ей не хотелось быть лишь мелким камушком в руках каких-то высших, непонятных ей сил. — Я сама пришла, свалилась тебе на голову, как ты любишь говорить… Ваня, ты поэтому оставил меня пленницей? — Ты не пленница, — проворчал он, устраиваясь удобнее на переворошенной походной постели, чтобы смотреть ей в глаза. — Ты моя гостья. Разве я чем-то стеснил тебя? Запретил что-то? Сначала я хотел расстроить союз Ярославля и Китежа, признаю, но после понял: тебе нельзя возвращаться по своей воле. Тебя назовут ведьмой, убьют, я не хотел этого. Они не поверили бы в мое милосердие. Посчитали бы злым духом, навкой, чем угодно… Я не мог отправить тебя на верную смерть. Ты же знаешь, как люди могут быть жестоки. Он ласково касался ее щеки, а потом целовал запойно, отстраняясь лишь для того, чтобы полюбоваться ею. Марья не считала себя красавицей, но Кощей видел в ней что-то необычайное, касался благоговейно, точно перед ним было сокровище. И она беспомощно смеялась, чувствуя легкость, и замирала от радости, видя на его лице светлую улыбку, делавшую Кощея в сотни раз прекраснее. И впутывала пальцы в его волосы, и ликующе зажмуривалась, чувствуя на шее горячие губы. — Что будет, когда мы вернемся? — спросила Марья. Она чувствовала, что эта война иссякает, и не знала, что им останется потом, в туманном будущем. — Не знаю, любовь моя. Но я буду жить, пока сердце бьется, и я останусь с тобой, пока ты не выгонишь меня прочь из своего шатра, — улыбаясь, поклялся Кощей. — А если согласишься стать моей женой, я сложу к твоим ногам головы наших врагов, Марья Моревна.