Не горюй о сердце — я скую другое

В этих палатах часто собирались, чтобы обсудить военное дело. Густой лес шумел за окнами; свет почти не попадал. Было темно и прохладно. Они сидели за длинным столом. Марье казалось, что изначально строили широкий пиршественный зал, где можно устроить разгульное празднество — с плясками, скоморохами, с беспробудным пьянством, когда брагой заливались по глаза. Но Кощей был из тех, кто больше любил вольные народные гуляния, раскинувшиеся на берегу Смородины-реки; в тереме же он говорил строго, серьезно, сверкая темными глазами, и не терпел беспечности. Марья сидела во главе по левую руку от него, хмурилась. Она отстраненно подумала, что, если все благополучно завершится, она уговорит мужа устроить пир. Чтобы забыть, отвлечься, утопить тревогу мыслей. Но прежде нужно было победить набравший немало сил Китеж-град, и это представлялось ей невозможным… Она повела плечами. Марью тянуло в бой, отстоять Лихолесье, доказать мощь клинком и копьем, однако все медлили. Грубой силой ничего не добьешься. Помимо них с Кощеем и Вольги, за столом собрались несколько волкодлачьих командиров — матерых седых волков с отметинами шрамов, включая ее наставника Белого Хвоста, — перевертыши, могущественные ведуны и ворожеи, широкоплечая ягинишна с суровым лицом деревянного идола, несколько мертвяков из посадских — они обеспечивали Лихолесье, торгуя с отдельными людскими поселениями, так что их деньги имели вес. Чтобы за советом никто не заскучал, Кощей повелел наполнить кубки некрепким, почти безвкусным вином. Так, в качестве чашниц, на собрание попали несколько ведьм из свиты — Марья перемигнулась с Любавой, которая, как и обычно, держала ушки на макушке и с любопытством оглядывалась, запоминая все. Ведьма понимала куда больше, чем думал бледный сухой волхв, подставивший ей кубок требовательным, грубым жестом. Вольга важно излагал свою задумку, поднявшись на ноги. Он выглядел внушительно, широкоплечий, суровый, и его голос звучал гулко, отдавался от стен с вырезанными охранительными узорами. Марья слушала Вольгу, и в ней все вздрагивало, билось, как испуганный, поднявшийся на дыбы конь. Не хотела она верить, что он и вправду предлагает Кощею сдаться в плен… На мгновение Марье показалось, это ночное наваждение, мара, и она впилась ногтями в ладонь, но Вольга не истаял. На глаза навернулись слезы. — Они рассчитывают на крупную войну, — пояснял Вольга, превратившись из знакомого ей гуляки в военачальника, — и за ее время мы едва ли сможем добраться до Китежа. Прежде не добирались. Князь с княжичем Иваном спрячутся, мы ни за что не достанем их. Так же было в прошлую войну. Однако мы понимаем, если лишить Китеж мощного правителя… — Если они останутся в граде, разве их не прославят заячьими душами? — спросила Марья. — Полагаю, когда они наденут наши головы на копья, всех перестанет это волновать, — задумчиво растягивая слова, произнес Кощей; до этого он молчал. — Мы тоже спрятались, моя королевна, после прошлой неудачи. Но теперь, увы, у нас нет границы, которая сдержала бы Китеж. А у них есть — и они ее используют. — Значит, — послышался сиплый, скрежещущий голос седого волкодлака, — Вольга Святославич хочет прервать род китежских князей? Китеж полностью полагался на княжескую власть. Как и родной Марье Ярославль, который она не могла представить без твердой руки своего отца. Она слышала, что на севере, в новгородских землях, все важные решения выносит соборное вече, однако в Китеже не было сильных бояр: князья никогда не допускали, чтобы кто-то мог сравниться с ними влиянием на людские сердца… — Старый князь немощен, звезды предрекают ему скорую смерть, — согласился с Вольгой волхв Чернобога каркающим вороньим голосом. — А у княжича Ивана нет сыновей. Нам о них не известно… Если мы пресечем их род, война завершится. Хотя бы ненадолго. Кощей рядом незаметно двинулся, затылком прижимаясь к отполированному дереву высокой спинки. Ему понравилось то, что прозвучало в словах волхва — обещание. Они могли не только сломить хребет силе, таящейся в Китеже, но и завоевать его, забрать себе. Захватить Камень-Алатырь и, может, раздробить его на части. Это взволновало и Марью. — Их поддерживают белые волхвы, — напомнил Ворон, их незаменимый разведчик. Он сидел на стуле несколько неловко, скованно, как птица на жердочке. Смотрел блестящими черными глазами умно и пристально. — Если мы убьем княжича, они могут выдвинуть кого-то… от себя. Выдумают знамение, возьмут власть в свои руки. Несчастье укрепит волхвов Белобога, потому что больше не у кого людям искать защиту от нечисти. — Если мы задавим их, разрушим их святилища, они не смогут ничего сделать, — хищно пророкотал кто-то из волкодлаков, и ему голодно отозвались другие. По залу прокатился гулкий грозный вой, скоро утихший. — Но нельзя же беспомощным отправляться в дом врага! — грянул волк, ударив тяжелой лапой по столу, и некоторые невольно содрогнулись. — Нам остается надеяться на их милость? — Это наша единственная возможность, — настаивал Вольга, глядя на Кощея и Марью неумолимо, подсказывая: последнее слово за ними. Он по-прежнему стоял, точно на пиру, когда воздевал кубок и говорил горячие слова. Марье подумалось, в следующий раз Вольге придется пить на тризне. Но он был охвачен своей выдумкой, как сухая степь — пожаром. Говорил жадно: — Они не ожидают нашей сдачи! Лихолесье всегда сражалось — они привыкли, что мы доверяем мечу и топору, а не льстивым словам, не обещаниям. Но в поле нас однажды разбили! Пришло время рискнуть иначе. Попробовать нечто новое. — Не забывай: если царь Кощей погибнет, мы тоже останемся без главы! — воскликнул один из упырей-купцов. Марья нередко замечала, что они стараются польстить Кощею, однако этот упырь в волнении часто моргал и воздевал верхнюю губу, что всем видны были шилья клыков — и впрямь испугался. Сдавленно, почти без вызова спросил Вольгу: — Или, может, ты сможешь повести нас?.. Вольга по-волчьи глухо заворчал, глянул на него исподлобья. Он никогда не был властолюбив и такие предположения не принимал. В поисках подсказки он оглянулся на Кощея, но тот размышлял о чем-то своем. Марья почувствовала на себе несколько взглядов и, злясь, вскинула голову. Она могла представить, о чем они с насмешкой думают: если Кощей погибнет, нам останется обычная человечья женщина, пусть и умеющая размахивать мечом! — То, что ты предлагаешь, опасно, — сказал Кощей. — Мы не можем знать, что нас с Марьей не казнят тут же, как мы сдадимся. Но… Выдумка Вольги была проста: Марья должна была выехать навстречу китежскому войску, вставшему неподалеку от Лихолесья, и объявить, что разговор с отцом разрушил чары Чернобога, вернул ей рассудок. Что она захватила в плен коварного колдуна, поскольку он не ожидал от нее непокорства, и бросилась прочь из проклятого места. Вольга пообещал послать им вслед младшую дружину, чтобы волчата выли и лязгали зубами, притворяясь страшной погоней. В довершение всего Марья должна была рухнуть на землю в ноги китежским воинам и выть. Ей стало тошно. — Отец не даст меня убить, — с легким сомнением произнесла Марья. Она была неласкова с ним, а уязвить гордость старика просто. — Нет, он упрашивал меня вернуться! Он знает: если я выйду за Ивана, Ярославль станет сильнее. Я их награда за старания в этой войне. Ее отец всегда мечтал о силе. Она была лишь одним из его вложений. Способом добыть славу, возвыситься по сравнению с соседями… — Марью Моревну они повезут в Китеж, чтобы выдать за княжича, — объяснил Вольга. — А Кощея — чтобы показать победу. Они ловят нас и сажают в клетки, как диких зверей! Как медведей на ярмарке! Княжич Иван молод, ему нужно свершение, что прославит его в народе. Он захочет показать всем плененного Кощея. — А если княжич решит показать всем отрубленную голову моего мужа? — вспыхнула Марья, перебивая чьи-то робкие голоса, готовые возразить распалившемуся Вольге. — Твоего отца убили и протащили по Новгороду, Вольга, Змеев сын! — безжалостно напомнила Марья. — Я не позволю!.. Она сознавала: никто в Ярославле не позволил бы ей так голосить, вскакивать, спорить. Но обитатели Лихолесья затаили дыхание, наблюдая за ними с любопытством. Здесь тоже любили сплетни. Но Вольга необычно мягко глянул на нее: — Я понимаю, моя королевна, — пытаясь успокоить, обратился он. — Но нас всех вырежут. Мы не сможем договориться с Ордой, чтобы они дали нам воинов, а иначе нас не хватит. Китеж собрал вокруг себя самые сильные дружины, пока мы выживали! Нам остается хитрость — и ничего больше… Не стыдясь своего порыва, Марья выдержала взгляд Вольги. Она не ожидала от него, свободного человека, любителя выпить и поохотиться за девками, такой мудрости, зазвучавшей в мерных, но тяжелых словах. Она тоже знала ответственность за Лихолесье, за каждого, кто прибился к ним в надежде, что царь Кощей Бессмертный спасет их… Они не были теми, за кого полагается сражаться честному воину: пили человечью кровь, задирали их скот, крали их детей… Марья знала, что случается ночами, когда она безмятежно спит, как всякий человек. Но они приняли ее такой, какой она была, и она была должна всему Лихолесью, ее дикому убежищу. Она наслаждалась жизнью в нем несколько славных лет — пришла пора выйти на его защиту. — Он не убьет меня, — произнес Кощей. — Нет, не сможет. Ворожба Чернобога не позволит ему. Ты, Вольга, можешь пронзить мое сердце, но я останусь стоять, как был. Вот почему они потащат меня к Китежу — там сила Белобога больше всего, там у него будет шанс… Так же, как их волхвы ни на что не способны за границей Смородины, в вотчине Чернобога, и я буду там беспомощен. Но мне хватит простого ножа, чтобы закончить все. Среди собравшихся прошел шепот: они уважали силу своего царя. И многие видели, как его раны затягиваются и стираются, в несколько ударов сердца превращаясь в старые шрамы, а то и изглаживаясь. Ведуны кивнули: перебороть власть Чернобога можно было лишь в Китеже, на его намоленной, искрящейся от светлого чародейства земле. И все-таки слова Кощея о том, что он будет лишен силы, внушили им страх. — Вы оба окажетесь в Китеже, в сердце нашего врага, — поддержал Вольга, ликуя, что побратим на его стороне. Марье казалось, Кощей решил все еще в ее покоях. — И тогда вы должны убить Ивана и его отца, если он не отдаст душу своему богу прежде, — решительно произнес Вольга. — Мы будем рядом, сумеем собрать силы, чтобы напасть на Китеж в назначенный час… — Но что станет с Лихолесьем? — обеспокоился трусоватый купец. — Они сожгут лес… Едва увезут царя Кощея, мы будем как на ладони. — Нет, если мы убедим их, что в нем таится темная орда, — сказал Вольга. — Ударим в спину всеми силами, напугаем, что отобьем Кощея. Они будут вынуждены отступить хотя бы на время. Тогда мы уйдем вглубь и станем надеяться, что Хозяин Леса поможет нам. Мы продержимся… Марья прикрыла глаза. Сила, таящаяся в лесу, пугала ее, и она не знала, стоит ли на нее полагаться, когда цена ошибки столь высока. Но по лицам собравшихся она видела: они готовы рискнуть. Чтобы дать им шанс что-то изменить, переиграть… Лихолесье устало бояться и прятаться, они, как и Марья, любили волю, но загнали себя в закуток одного леса, боясь смерти. Несколько лет, с прошлого разгрома, они точили когти и клыки, мечтая вонзить их в китежских воинов… И лишь самых робких из них пугала война. Она ощущала, что все решено, что ее беспокойство ничего не изменит. Странно: Марья не боялась за Кощея, когда он сражался, поскольку оберегала его сила, которую никто понять был не способен. Но плен — кто знает, как с ним обойдутся? Какие пытки придумают? И как это напомнит ему заточение у ордынцев, вернет в прошлое и сломает?.. Переживая за его душу больше, чем за тело, Марья вся извелась и прослушала часть разговоров, но быстро поняла: волхв настаивает, что сейчас самое подходящее время для исполнения задуманного. Взгляд ее остановился на Вольге. Он тоже знал! Сердце Марьи заныло от такой жестокости. Знал и предлагал Кощею сдаться — он, помнящий о том, каким нашел обессиленного юнца после пожара в ордынском стойбище… Но золотистые глаза Вольги сияли знакомо, уверенно, грозно. Он знал о необходимых жертвах — как и сам Кощей. *** О том, что явилась Ядвига, Марья услышала сразу же. Новость пронеслась по терему, передаваемая слугами, и осела на остром язычке Любавы. Ведьма осторожно приблизилась к Марье, наклонилась к уху… Она помнила о молчаливой ягинишне на военном совете. Все воительницы были немногословны, так что никто не удивлялся ее бесстрастности: она не сказала ни слова, пока другие спорили, как далеко стоит отступить. Со слов той же Любавы Марья знала: Ядвига как-то может следить за ними глазами своих воительниц. Они были странными, рядом с ними Марью неизменно брала оторопь, как и в первый раз, когда она увидела ягинишну. Они все казались ей неживыми. Принадлежащими к неясной другой стороне, к Нави. И в темных глазах ягинишен она всегда видела Ядвигу — какой-то отблеск. Кощей отправился поговорить с ней — куда-то на границу леса, как он обмолвился, чтобы Марья знала, где его отыскать. Поначалу Марья чувствовала незнакомую ей ревность: Кощей, когда бы Ядвига ни появилась, находил время для нее — даже если они беседовали с Марьей, он тотчас отрывался и спешил к своей старой знакомой, хотя и выглядел рассерженным. Но со временем Марья поняла, что он видит в этой женщине кого-то вроде матери. Единожды Кощей обмолвился, что его родная мать умерла от зимней лихорадки, а отец скоро нашел другую жену, и Марья почувствовала, что в этом таится какая-то глухая обида… Марья была около конюшен: зашла проверить Сивку, начавшего прихрамывать после боя у Смородины. Конь выглядел усталым и печальным, уныло посмотрел на припасенный ею кусочек сахара, но взял его с ладони мягкими губами. Сивку, подарок мужа, она любила и лелеяла, и его хромота стала всерьез волновать ее. Марья в смятении покинула конюшни, кивнув слугам, и решила подыскать какое-нибудь другое занятие. Она задумала выйти в посад, надеясь застать что-то любопытное, что развеяло бы ее скуку. Любава неотступно следовала за ней… Не успела Марья выйти за крепостную стену, как заметила приближающуюся к ней женщину. Ядвига. Она насторожилась, подняла голову к небу, подсчитывая, сколько времени прошло с тех пор, как Кощей отправился к ней. Ядвига хмурилась, между бровей залегла складка — видно, ей не удалось побороть упрямство Кощея. Ее свободно впустили за ворота, волкодлаки уважительно склонили головы и замели хвостами, как дворовые псы. Марья попыталась уйти, но Ядвига вмиг оказалась рядом — быстрее, чем обычный человек. Они стояли в тени крепостной стены, в укромном углу, и Марья с досадой поняла, что загнала себя в ловушку. — Я хотела бы говорить с тобой, — сказала Ядвига. Марья ей никогда не доверяла, а в последнее время привыкла видеть вокруг недобрые силы, угрожающие ей или ее мужу. Ярость вскипала скоро. На ее поясе до сих пор висел меч, нелепый на простом женском платье; но Марья отказывалась расставаться с оружием даже в стенах Кощеева терема. С насмешкой Ядвига проследила за ее рукой, метнувшейся к клинку, и Марья замерла. — Я верю в твою силу, Марья Моревна, — с уважением проговорила Ядвига. — Я не твой враг. — Мой муж говорит, у тебя нет ни врагов, ни друзей. Ты не выбираешь, и поэтому ты опасна, — проговорила Марья, усмехаясь, чтобы Ядвига видела ее острые зубы. — Тот, кто стоит посреди поля брани, может ударить в кого угодно. Его клинок разит без разбору. У него нет чести… — Славно же твой муж обо мне думает, — цокнула Ядвига. — Я сторожу границу, Марья Моревна. — Между чем? — Тем, что люди наивно прозвали жизнью и смертью, поскольку не могли облечь это в более подходящие слова. Она вовсе не выглядела опасной; Марья привыкла выходить против яростных русичей или степняков, напоминающих змей, ловких и бесстрашных, но врага, подобного Ядвиге, она не встречала. Обычная женщина в цветастых юбках, с наброшенным на плечи узорчатым платком — ее можно было принять за жену купца, если не заглядывать в вечные холодные глаза. Марья сознавала, что Ядвига — не то, что другие. Даже по сравнению с нечистью она казалась иным, слишком могущественным, чем-то, что в прошлые времена считали божествами. Молясь Белобогу в детстве, Марья гадала, куда делись великие из сказаний, а выросши и попав в Лихолесье, поняла, что они спрятались далеко-далеко от жадных глаз волхвов, не терпящих чужих идолов… Похожей силой обладал Хозяин, приютивший их народ на своей земле, и его Марья уважала, чувствовала его ворожбу, сопровождающую ее на охоте, как нечто мягкое, ласковое, пуховое — и готовое задушить тяжелой периной любого с недобрым помыслом. Она испытала его злость недавно, на поле брани. Хозяин не терпел бессмысленных сражений, нарушающих ход жизни. Но Марья не знала, чего ждать от Ядвиги… — Я хочу рассказать про Алатырь, — сказала Ядвига тем голосом, каким нянька обыкновенно начинала сказы долгими вечерами. Невольно Марья вспомнила, как старуха сидела за прялкой, чуть не касаясь ее горбатым носом, и дергала бесконечную нить — это казалось маленькой Марье воплощенным кошмаром. — Я знаю про камень. Где-то под Китеж-градом есть Алатырь, из-под которого течет живая и мертвая вода. Источник… — Марья перевела дыхание. — Из него родилась наша Смородина. Но он куда сильнее ее, и он в руках Ивана, вот в чем беда. — Ты никогда не размышляла, почему два источника проистекают из одного места? Марья покачала головой. Ей показалось, что не нужно отвечать, а лишь слушать, что вливает ей в уши Ядвига — словно воск, заглушая привычный шум Кощеева двора. — Чернобог и Белобог есть одно, Марья Моревна. Люди не понимают, им нужны… стороны. Так им проще думать и воевать. Равновесие есть единственная мера и истина. Два лика бога — как сложно им это осознать. Она завладела вниманием Марьи легко, наметив лишь первый стежок своего рассказа. Волнение за Кощея заставляло ее прислушиваться ко всякому, кто что-то смыслил в божествах, раздирающих мир на части. — Я не понимаю. Белый или Черный Бог травит моего мужа? — Он сам обрек себя на смерть, — выплюнула Ядвига с нескрываемой досадой. Видно, вспомнила недавний разговор. — Мог бы отступиться, но вовлек себя в эту месть… Ни одному человеку она не принесла ничего благого! — Быть может, поэтому он не хочет быть человеком, — вставила Марья, знающая, что колдовского в Кощее куда больше, чем обыкновенного, смертного. — Если ты учила его ворожбе, знаешь, как он упрям! Ни за что не оставит… — Он мог бы стать одним из богов, — сквозь зубы сказала Ядвига. — Но погибнет зазря. Он рассказал мне про вашу затею с пленом… Дурное дело, Марья Моревна. Белобог — то же, что и сила, изводящая его, но другим боком. В Китеж-граде он, может, и не погибнет от руки княжича, но место это его изведет. Древнее. Первое. Прежним он не будет. Марья что-то вспоминала. Кощей с Вольгой часто говорили про отражения, но она считала это лишь красивыми словами, какой-то присказкой… Ядвига никогда не шутила, она глядела тяжело и грозно, рассчитывая, что Марья внимает ей и запоминает каждое слово. — Чернобог и Белобог продолжают друг друга, Марья Моревна, как ночь идет за светлым днем, как лютый мороз приходит вслед за жарой. Чернобог живет на севере, Белобог на юге, но вместе они охватывают весь мир, всю Явь. Нельзя их друг от друга отделить, как правду и кривду; одно порождает другое, перекручивается. Когда мир сотворяли, они крылом к крылу летели, вместе на Алатыре души людские ковали — так уж говорят; один по правую сторону, другой по левую… — Я слышала… — с внезапной робостью вставила Марья. — Летели, говорят, над вечным океаном два сокола: Черный, Белый, — с улыбкой начала Ядвига. — Черный нес ком земли да уронил, и вырос из того остров Буян, а на нем великий дуб, а под ним — Камень-Алатырь, но мертво было то место, холодно, потому Белый, в чьем клюве были колосья, засеял остров, и стал он лучше всех на свете… — Остров… Китеж стоит на острове! — воскликнула Марья невольно. — Но как это может быть? Он окружен озером Светлояром, а никаким не морем-океаном… — Говорят, раньше везде вода была, а потом земля народилась, — подсказала ей Ядвига. — Разве это тебя больше всего волнует, Марья Моревна? Сложенная история пугала ее. В ней была какая-то новая грань, та, которой Марья не видела, живя и в Ярославе, наполненном песнопениями белых волхвов, и в диком Лихолесье, где среди каменных кругов славили Чернобога. — Так за что мы деремся? — вырвалось у Марьи. — Почему в радениях Белобогу всех, кто поклоняется Черному идолу, называют отступниками и подлыми змеями? А мы, принося жертвы Чернобогу, просим пролить ужас на святилища Китеж-града? — А потому, что люди слабы, Марья Моревна, — с прежним напевом продолжила Ядвига. — Они будут сражаться. Даже будь у них один-единственный бог, они нашли бы повод обнажить оружие. Их ведут страсти. Месть, жажда силы. Как бы он ни мучился, Кощей все еще остается одним из людей, если не может взглянуть на это свысока и отступиться… — Но именно эти переживания и делают нас смертными, — согласилась Марья. Ей стало печально, но она не понимала, с чего бы это. — Война никогда не завершится, поэтому ты остаешься в стороне? Ядвига кивнула и улыбнулась. Видно, ей нравилось, когда с ней соглашались, но, зная строптивость Кощея, нечасто ей приходилось видеть понимание в ученике. — Почему ты рассказала об этом мне? — спросила Марья. Ей чудилось, ее хотят навести на какую-то необходимую мысль. Она царапалась в голове, как голодная крыса. — Потому что ты умеешь слушать, Марья Моревна. И потому что ты стала частью этой истории. *** В горницу Марья вернулась как бы сонная, с болью, поселившейся в голове. Она хотела обратиться к Любаве, чтобы та приготовила ей какой-нибудь отвар, но не нашла сил даже на это. Такая усталость нападала на нее, бывало, после долгой сечи. Марья решила, что не прошло ее ранение, успокоила себя… Она дернула ленту на косе и на ходу принялась расплетать, словно это могло освободить ее мысли; косых взглядов Марья не боялась: она была в своем доме. Сказанное Ядвигой странно тревожило ее, и Марье захотелось обдумать ее слова в тишине и уединении. Но стоило заглянуть в свои покои, она нашла там мрачного, пусть и не встревоженного ее пропажей мужа. Взглянув на нее, Кощей нетерпеливо и властно махнул рукой, и Марья услышала быстро удаляющиеся шаги Любавы, оставившей их наедине. Не скрывая измотанности, Марья прошла к сундуку под окном и, подумав, сняла пояс с мечом, положила оружие сверху, на крышку. Развернулась к Кощею, испытывая странную неловкость, какой между ними никогда не было — не оттого ли, что она секретничала с Ядвигой у него за спиной? Но Кощей делал то же и перед Марьей не отчитывался, так что она не ощутила большой вины. — Ваня, не молчи, — попросила Марья. — Тогда мне кажется, что ты на меня сердишься. Она ожидала слов, но вместо того Кощей медленно поднялся и скользнул к ней, под окно, держа что-то в руке, обернутое тряпицей. Подарки Марья любила, хотя и не хотела в этом признаваться: это казалось ей недостойным воина. Чем-то, присущим девицам, способным говорить только о богатых украшениях да о замужестве. А она никак не могла понять, кто она такая. Наверное, то и другое. — Что это? — спросила она, накрывая его ладонь своей и не позволяя отдать вещицу. — Прощальный дар? Не нужно… Я не хочу думать, что мы можем расстаться! Оставь, нет… Бывало, Марья переносила месяцы без мужа. Находила себе занятие: охоту, праздник, торг, еще что-то. Когда нужно было отправляться далеко, он не брал ее с собой, боясь, как бы не прошел слух, что ярославская княжна жива и что он удерживает ее силой. Однако все равно разнеслось… Но сейчас Марья чувствовала, что их ждут испытания куда более худшие. — Это нечто особенное, — таинственно и гордо улыбнулся Кощей, разворачивая сверток бережно, словно боясь повредить. — Чародейство, так что будь осторожна. Ну, гляди, не жмурься. На его когтистой ладони лежал железный гребень — такими довершали прически. Отделанный не слишком богато, он не бросался в глаза, однако Марья рассмотрела вырезанные на гребне мелкие символы, какими украшали капища Чернобога, а венчали гребень простые, но изящные цветы. Она плохо умела читать древние руны, но посчитала, что эта ворожба должна охранить ее. — Слушай внимательно, — попросил Кощей, понизив голос. — Носи его с собой и никому не отдавай. Если со мной что-то случится, ты узнаешь. Будет худо — гребень потускнеет, а если я стану на границе с Навью, покроется ржавчиной, что не ототрешь. Тогда ты поймешь, что сама должна убить княжича. И никогда не роняй гребень, моя жизнь с ним связана, — тревожно закончил он. — Не показывай Ивану… Но он вряд ли поймет всю его ценность. Марья коснулась острых зубьев и вздохнула — мечтательно, прерывисто. Он представила, как втыкает гребень в горло наглому княжичу, решившему женить ее на себе, и усмехнулась. — Все закончится хорошо, — заверил ее Кощей. — Нам нужно обмануть его, это несложно: он неопытный мальчишка, едва вырвавшийся из-под отцовского крыла — прежде мы не слышали о его подвигах, военных свершениях… Старый князь умен, но Ворон говорит, болезнь съела его разум. Горькие мысли снова набросились на Марью, как хищный зверь из темноты. — Я не смогу! — воскликнула она, доверчиво прижимаясь к Кощею. Он ласково провел рукой по ее дрожащей спине, но так и не смог найти слов, чтобы ее успокоить. Марья была безутешна, у нее болело, надрывалось сердце. — Ты же представляешь?.. — слабо восклицала она. — Меня не тревожит ни битва, ни война, но… Я не хочу быть его женой! — Значит, мы должны убить его до того, как он обвенчается с тобой, — быстро согласился Кощей. — Когда они заточат меня, постарайся выведать у Ивана, где ключи. Сразу не убьют, уж наверняка. Достаточно освободить меня от оков, и я отомкну врата Китежа для нечисти… — Ты просишь меня притворяться! — с болью воскликнула Марья. — Сделать вид, что я та же беспомощная княжна! Я не хочу снова быть слабой… ненужной… — Она зло вытерла слезы. — Я готова сражаться, пока не погибну, ради тебя, нас, всего Лихолесья, но это… — Мне жаль, — проронил Кощей. — Меньше всего я хочу отдавать тебя ему. Марья отошла, заложив руки за спину, и в несколько шагов пересекла покои… Она металась, успокаивая огонь, горящий в душе. Она не была сделана из стали, как думала; она оставалась дрожащей девочкой, боящейся судьбы, предначертанной ей кем-то свыше. Но Марья не вернулась к тому же, с чего начала — к замужеству с Иваном, — она успела кое-чему научиться за эти годы. Например, перерезать глотки. — Прости меня, — раскаянно всхлипнула Марья, кладя ладонь напротив его гулко стучащего сердца. — Это ничто по сравнению с тем, что ты перенесешь в плену у китежского княжича. Я должна быть сильной, как и ты, моя любовь. Снова кандалы… Как ты можешь… сам… — Я готов терпеть любые лишения, чтобы отомстить Китежу, — усмехнулся он. — Боль, которой меня испытывает Чернобог, куда сильнее. Я научился переносить ее благодаря тебе, и вынести путь до Китежа, чтобы этот щенок уверился в том, что я беспомощен… — Пожалуйста, пообещай, что не убьешь его без меня! — воскликнула Марья, требовательно вцепляясь в рукав Кощея. — Я… Зачем тебе пачкать об него руки, моя соколица? — безрадостно спросил Кощей, запутываясь пальцами в ее волосах, проскальзывая через них ладонью. — Моя месть, моя боль… Он любовался золотистым сиянием, которое оставили последние лучи. Трогал ее локоны с такой нежностью — боялся ненароком дернуть и причинить боль. Узорчатый гребень был лучшим подарком, какой Кощей мог выдумать, и Марье вовсе не хотелось ничего иного. Она решила, что будет носить его с гордостью. — С тех пор, как я стала твоей женой, дорога у нас общая! — сердито напомнила Марья. — Он оскорбляет мою честь, если хочет взять меня в жены не по праву… Помедлив, Кощей кивнул. Не хотел вовлекать ее в круг кровавой мести, но понимал: Марья последует за ним, на что бы он себя ни обрек. Она никогда прежде не сознавала, как крепко они связаны, как она боится потерять из виду Кощея хоть на мгновение… — Можно расчесать? — попросил Кощей. — Ваня, любовь моя, ты же знаешь, что главное в женщине — не волосы… — по-лисьи улыбнулась Марья, польщенная священной радостью в его голосе, какая не слышалась, когда он говорил о ратных подвигах или несметных сокровищах. — Те, кто так говорит, ничего не понимают. Я видел лучшие восточные шелка, расшитые золотом, блестящую яшму, янтарь. Люди пытаются поймать солнце, сколько помнят себя, они приручили огонь… А я нашел светило в твоих волосах. Он мерно проводил гребнем. Марья прикрыла глаза, пытаясь продлить вечер, взывая к богам, о которых не знала. Когда Кощей закончил, ластясь к ней, тихо напел что-то, мурлыча. У него был красивый рокочущий голос, и Марье казалось, что все дело в его человеческом сердце — это из него льется песня… Наивная песня о вечной любви — как Марья могла помыслить, что темный чародей знает такие? — Ты ее выдумал! — ахнула Марья. — Я никогда ее не слышала! — А, песню? — переспросил Кощей. Он выглядел рассеянным, заплутавшим среди колдовски переплетенных слов. — Да, наверное. В детстве я постоянно их придумывал. Пел обо всем, что видел… Не то чтобы песни получались добрыми. И в плену — надо же чем-то себя развлекать, когда хочется удавиться. Другие пленники любили меня за это. — Спой мне еще, — попросила Марья. — Что-нибудь, что я смогу повторять про себя, когда я останусь одна с Иваном… Еще один дар, прошу! Мне станет легче, если я стану вспоминать тебя. И Кощей сплел для нее еще несколько строк, которые Марья повторяла и повторяла, немо шевеля сухими губами, пока не запомнила на всю жизнь. *** Вольга застыл около того места, где обыкновенно стояли дозорные на стене. Почти на самом углу — чтобы обзор был шире; прислонился около бойницы. По посаду скользил сумрак, накрывая с головой. Ночь приближалась медленно, и Кощей устало подумал, что лето выдалось прохладное, такое, что он и не замечал его веселого жара, как раньше… А может, он перестал чувствовать тепло, кроме тепла марьиных рук. Он нарочно шаркнул каблуком сапога, чтобы Вольга заметил его, однако Кощей чувствовал: побратим поджидает. Знает, что он рядом — волчье чутье. — Странное дело: себя принести в жертву ты согласился сразу же, но, когда дело доходит до Марьи, медлишь, — вместо приветствия произнес Вольга, щуря янтарные глаза. — Я назвал бы это величайшей глупостью, на какую способен человек. — Мне казалось, это у меня нет сердца, — огрызнулся Кощей. — Разве я говорил, что это плохо?.. Вольга потянулся, глядя в темнеющее небо. Словно ища там нечто — те самые звезды, которые, согласно предсказанию волхвов, предвещали им победу. Но Вольга лучше прочих знал, как важны верные слова — старики могли подзуживать их, желая окончания войны. — Ты пришел просить меня отправиться с Марьей, — заявил Вольга. — Ты можешь обратиться, — пояснил Кощей. — Хоть в мышонка. Я знаю, что такие чудеса тебе по силам. И ты… в стороне от игр Белого и Черного богов. Мне будет спокойнее, если рядом с ней окажется друг, когда мне скуют руки. Ладно — клетка, плен, оковы, бессилие… Я знаю, чего ожидать от воинов, которые поволокут меня в Китеж на казнь. Но с чем придется столкнуться ей? Будь с Марьей и… Колдовство омывало его, как гладкие волны Смородины. Приказывая нечисти, Кощей всегда испытывал какое-то странное пекущее чувство в груди. — Береги ее, — твердо повелел Кощей, схватив Вольгу за руку так, что глаза того расширились от боли. Однако побратим смолчал, поперхнулся сердитым воем. Кощея всего пробрало стыдом: он мог повелевать нечистью, с которой их ничего не связывало — ничего больше, чем у обычного князя и народ на его земле, — мог рявкать на слуг, но с Вольгой он не имел права так обращаться. С Вольгой, готовым грызться ради него с любым врагом… «Прости», — с трудом выдавил Кощей, совсем неслышно. Вольга не умел на него обижаться; он был как кухонный пес, которого окатывали кипятком, а он назавтра снова льнул к ногам и вилял хвостом. Но если бы Кощей не попросил у него прощения, клял бы себя последними словами. — Нет, — неожиданно произнес Вольга. Слова прозвучали громом. Обвалом в горах. Кощей вздрогнул. Вскинул на него взгляд, неловко опущенный. Лицо Вольги было наполовину сокрыто в темноте, и у Кощея закружилась голова. Нечто переломилось — в нем, Вольге или во всем свете. Сила Чернобога отчего-то не смогла направить… — На меня твоя ворожба не действует, — чуть насмешливо сказал Вольга. Без злости или сердитости. Но Кощей по голосу понял, что решения своего он не поменяет. — Но как же… Ты же… — Я хотел тебе помогать. По своему желанию. Сейчас — нет, не думаю, что это разумно, — растолковывал Вольга, как глупому дитя. — Если Марья пронесет с собой мыша — каково это будет? Черное колдовство! Кто-то заметит. Мы слишком рискуем. — Сила никогда на тебя не действовала? — перебил Кощей, все еще не способный собраться. — Но почему?.. — Я пошел с тобой, потому что тебе нужен был друг, — просто объяснил Вольга. — Или я чувствовал себя обязанным за коня… Совесть заела. Я видел бежавшего измученного пленника, и я понимал, что далеко ты не уковыляешь. Следом наверняка послали погоню. Мне стало жаль тебя… Коротко, лающе рассмеявшись, Кощей помотал головой и прислонился к стене, наваливаясь на нее. И неотрывно смотрел на побратима, однако не замечал в нем ничего нового. Вольга умел удивлять, но он по-прежнему не сомневался в его верности. — Я все еще твой брат, но губить себя и Марью я не стану, — добавил Вольга, глянув на него с сочувствием. — Тебе страшно, — прямо сказал. — Перестань пытаться это скрыть. — Бояться за свою жизнь я не умею, еще ордынский плен меня от этого отучил, — говорил Кощей торопливо, словно был пьян. — Но то, что мы задумали… Я буду в цепях; если княжич решит навредить Марье, я нисколько ей не помогу. Поэтому мне нужно, чтобы ты был рядом! — Твоя жена — вовсе не хрупкая княжна. Я видел, как она сражается, — Вольга настойчиво пытался воззвать к его рассудку. — Это иное. Ты не понимаешь… Вольга уязвленно кивнул. Он никогда не был женат, да и не хотел. Любил гулять. И отчасти Кощей ему сочувствовал — хотя до встречи с Марьей и не подозревал, сколького был лишен в своем одиночестве. — Постарайся не погибнуть, Ванька, — устало попросил Вольга, по-песьи мотая головой. — Сколько мы с тобой исходили, а никогда я не думал, что оно закончится вот так. Верил, что прорвемся, сбежим. Нынче мы тут, а назавтра — уже хоть в Индии, в шелках и золоте; я пути-дороги знаю. Весь мир повидать можно, от края до края, до соленой воды… Отчасти Кощей тоже тосковал по их путешествиям, по тысяче дорог, по сотням неприятностей, сваливающихся им на головы. Он был молод, едва распробовал силу Чернобога, не знал, что она превращает его в чудовище… Теперь казалось: Вольга его успокаивал, отвлекал, подсовывал развлечения, но Кощей все равно ухнул в омут мести. Провалился, как в болото, внезапно и глубоко. — От такого не бегут, — хрипло выдавил Кощей. — Заигрались мы. Мне нужна была сила… Она меня подчинила. Остался только царь Бессмертный. Так я значу хоть что-то. Больше, чем просто Иван. И никогда не смогу отказаться от своей клятвы отплатить. Но не одна месть меня заботит, а как бы не сделать так, чтобы Лихолесье сгорело без меня. — Ответственность, — проворчал Вольга, словно выругался. — Меня тоже как княжеского сынка растили, хотя мать всегда знала, что я змеиное отродье. Однажды я сбежал от этого… Мне чисто поле милее. И дорога, и девки, и хмель… — Вольга, — медленно спросил Кощей, — а сколько тебе лет? Он усмехнулся. И промолчал. Последнего змея убили давным-давно — это Кощей откуда-то знал, но никогда не спрашивал… Вольга казался старше в неверном свете первых звезд. Он знал жизнь куда лучше, всегда находил выход. Умел рубиться бешено, как берсеркеры из варягов, но и мог подсластить речь, очаровать, обмануть. Вольга был опасен. Таких людей следует остерегаться; все в Кощее выло об этом. И все-таки — Вольга был его братом. — Времена меняются, Иван. Когда-то я думал, что останусь в стороне от этого. Смогу сыграть с судьбой, не быть… ответственным за чьи-то жизни. Я сторонился войны. В жизни есть куда больше удовольствий, чем слепая грызня. Я превращусь в зверя или в птицу, даже в невесомого мотылька, пересеку моря… Вот что я называю жизнью. Что-то мечтательное, сладкое было в его речах. Впервые за долгое время Кощей задумался, как много он потерял, решив идти войной на Китеж, увлек за собой всех, кто ему дорог, кто ему поверил. — Ты мог бы уйти, — борясь с собой, предложил Кощей. — Если всем погибать. — Нет, не оставлю. Покуда все не закончится… И понимаю твою Марью — как человек! Отбери у меня волю — что ж от меня останется? — А я, получается, сам себя заковал, — горько усмехнулся Кощей, почесывая зудящее запястье — выбеленную кожу шрамов. — Дурак потому что, — весомо произнес Вольга, будто бы это все объясняло.