Не горюй о сердце — я скую другое

Волнение Марьи не улеглось с наступлением рассвета, хотя Любава, желавшая ее успокоить, упрямо напоминала, что «утро вечера мудренее». Она поспала совсем немного, но ради Кощея притворилась, что погрузилась в грезы. Когда он ушел, чтобы поговорить с Вольгой, Марья стала ходить из угла в угол и не могла уняться, пока голова не начала кружиться. Обычно ей помогали смирить душу изматывающие битвы, но сейчас ее враг был слишком далеко… Утром она нетерпеливо вскочила с постели, но отмахнулась от привычной помощи Любавы. Марью одели в простое, ничуть не вычурное платье, которое подошло бы обычной посадской девушке, а волосы оставили взлохмаченными и спутанными. Подаренный мужем гребень, который в предрассветной мгле показался еще красивее и загадочнее, Марья спрятала в вырез платья. Все должно было выглядеть так, будто она второпях вылетела из узилища и с трудом оторвалась от погони… Кощей неслышно возник в дверях и поманил к себе Любаву. Та, как и обычно, потупилась и рухнула на колени, смущенная его вниманием. Марью всегда удивляла покорность, с которой нечисть принимает силу Чернобога, словно им нужно было непременно кому-то подчиняться. Марья не понимала этого, это противоречило всей ее сути, однако никогда не говорила с Любавой о таком — знала, что ее не переубедить, но и не желала настраивать дворню против мужа, когда им нужно было сплотиться. — Любава отправится с тобой как еще одна пленница, — пояснил Кощей, кивнув на ведьму. — Мы с Вольгой решили, что это разумно. Она сможет притвориться другой похищенной девчонкой, с помощью которой ты меня сковала. Это куда лучше звучит, чем княжна, в одиночку победившая великого чародея. Она решила, что ослышалась, но это не было смутным предрассветным сном. — Нет! — громко воскликнула Марья, в ярости оглядываясь с коленнопреклонной Любавы на спокойного, ледяного Кощея. — Ее убьют! А как же граница? — В ней живая кровь, она не такая же, как прочие в городе, не нежить, как я, — сказал Кощей. — Постарается не показывать когти да клыки, да и все. Разве не говорила тебе, что раньше жила с людьми в деревне?.. Шума вокруг меня хватит, чтобы одна ведьма смогла проскользнуть в Китеж. Она будет тебе ценным союзником, любовь моя… Он позволил Марье оттащить себя в сторону, с искренним любопытством осматривая ее недовольное нахмуренное лицо. Любава застыла на коленях, глядя в пол, и не шевелилась, боясь издать хотя бы звук. Они не отошли далеко, так что она наверняка слышала змеиное шипение Марьи: — Она стала мне дорога, и я не хочу, чтобы она погибла! Выбери другую… — Но Любава больше всех верна тебе и показала это в недавнем бою. Тебе понадобится друг, когда ты будешь окружена нашими врагами, — убеждал Кощей. — Это меньшее, что я могу сделать. Я не смог убедить Вольгу последовать за тобой, — признался он. — Я испугался этого, он никогда мне не отказывал… Но кто-то должен о тебе позаботиться. — Она помогла мне в Лихолесье, но Китеж… — Марья стиснула зубы. — Это иное! Я должна буду думать еще и о ней. Жестоко… Я не смогу простить себя, если она умрет. Любава не просто слуга, она выхаживала меня, когда я была ранена, я обязана ей! — Значит, ваши узы достаточно крепки, чтобы помочь пережить это, — заключил Кощей. — Я не откажусь от своих слов. Даже если ты этого не желаешь, она пойдет за тобой, потому что не может ослушаться силу Чернобога. Марья досадливо отвернулась. Ей не хотелось ссориться, потому что им предстояла болезненная разлука, не сравнимая с прежними отъездами Кощея — тогда Марья хотя бы знала, что он охраняем дружиной, а значит, вернется к ней целым и невредимым. Его мысли были разумны, как и всегда. В стенах Китеж-града Марье понадобится любая подмога, чтобы освободить Кощея и добраться до князя с княжичем Иваном, а ведьма могла стать ценным разведчиком и помощником… С трудом она смирилась. Приготовляя ее, Любава смяла и обтрепала одежду, порвала подол, оставив неприличный вырез у бедра — если бы Марья решила бежать от кого-то быстрее ветра, она бы тоже так сделала с платьем, освобождая ноги. Еще Любава перепачкала платье снизу в заготовленной смеси с сажей. Она наклонилась к Марье и перехватила ее серьезный взгляд. Кощей стоял у окна, задумчиво взирая на тоненькую линию рассвета, рыжим порезом вскрывшую черное небо. Кивнув, Марья разрешила Любаве говорить. — Пожалуйста, не прогоняйте меня, — взмолилась Любава. — Я и сама хотела, чтобы государь отправил меня с вами! Еще на совете я поняла, что вам придется притворяться невестой княжича Ивана, будь проклят весь его род, — скороговоркой выговорила она. — Но если вы сделаете меня своей служанкой, я принесу много пользы! За мной не будет такого досмотра, как за вами, я буду вашими глазами и ушами… Марья ошибалась, считая, что Любаву влечет слепая преданность своему царю. Ведьма была куда умнее и расчетливее, чем полагали многие, кто смотрел на слуг свысока — к счастью, Марья хорошо знала девушек, потому не удивилась крепкой хватке Любавы. Она тоже хотела сразиться за Лихолесье, за свой приют, хотя и не умела драться мечом или топором. — Я последую за вами куда угодно, — проговорила Любава. — Государь правду сказал, когда-то я жила в деревеньке… была для них лекаркой, повитухой, присматривала за скотиной — делала все для них. Но они попытались убить меня, когда волхв напомнил им о долге перед Белобогом. В Лихолесье я смогла стать полезной вновь… Вся моя жизнь — помощь другим. — Но что если тебя снова захотят принести в жертву? — протянула Марья. — Значит, это моя судьба. Она почувствовала, что ответ расстроил Марью, поэтому отвела взгляд. Марья беспомощно вздохнула, но ничего не смогла сказать; сколько же людей жили так? Никогда она не задумывалась о тысячах, трудившихся при дворе или где-то далеко, на земле… Ей повезло вырваться, но многие жили несвободно и… обычно? Любава словно бы не могла представить лучшей участи для себя, чем погибнуть ради своих хозяев. — Что ж, пускай, — глухо проговорила Марья. — Люди верят в слухи о моем муже, не всегда… приятные. О том, что он похищает девушек, — с досадой пояснила она, когда Любава постаралась замолчать это. — Нет, это сыграет нам на руку. Тебе нужно притвориться, что ты тоже его жена! — фыркнула Марья, хотя ей вовсе не было смешно. Она отослала Любаву подготовляться к обману, когда явился Вольга. У него был диковатый взлохмаченный вид, так что Марья решила, что он едва вернулся из леса, где носился волком. Поклонившись, Вольга, казалось, совсем не смотрел ни на нее, ни на Кощея, взглянувшего на побратима с потаенной настороженностью, какую Марья тут же заметила. — Готов? — отрывисто спросил Вольга, перехватывая кривой разбойничий нож. Немного волновался. Марья напряглась, оглядываясь на сундук и рассчитывая, успеет ли броситься за мечом. Но Кощей усмехнулся и удобнее сгреб черную копну, чтобы Вольга в несколько взмахов обкорнал его волосы. Марья не смогла ничего сказать, на пол полетели гладкие пряди… Она настороженно смотрела на Кощея, ставшего как будто беззащитнее. — Для чего это? — удивилась Марья. — Сила колдуна в его волосах, — пояснил Вольга. — Поэтому стричься у них не принято. Нам это не слишком-то повредит, потому что сила Чернобога явно глубоко пробралась, — он бесстрашно ткнул в почерневшую когтистую кисть, — но в глазах китежцев это будет правдоподобнее. Вань, замри! От тяжелого удара Кощей пошатнулся, но устоял. Коснулся рассеченной скулы слегка удивленно и что-то прошептал. Видимо, уговаривал силу не залечивать ссадину. — Они не отрастут? — с тоской спросила Марья. — У тебя же не… — Это не совсем то, о чем нам нужно волноваться, — проворчал Вольга, хлопнув Кощея по плечу. — Так, порви рубаху справа. И ворот. Постарайся выглядеть как можно несчастнее, тебя только что обдурила собственная наложница. Ей не нравилось, как легко Вольга говорит, словно это игра… какая-то забава, в которую он втянул Кощея — Марья улавливала слухи об их прежних похождениях. Но все было куда важнее, чем любые развлечения. Кощей благодарно кивнул побратиму, поправляя разодранный рукав. Он выглядел так, будто на него напал дикий зверь, а никакая не слабая княжна, которую ей придется изобразить, но Марья рассчитывала, что никто не будет присматриваться к плененному царю нечисти. Появляться на глазах у подданных в таком жалком виде Кощей ничуть не стыдился, хотя Марья с Вольгой пытались его задержать, вывести тайным ходом из терема. Не нужно было пугать тех, кто явится поглазеть на отбывающего в гнездо врага Кощея. Но взгляд у него был не сломленного пленника, а правителя, готового пожертвовать всем ради нечисти, доверившейся ему… Их провожали тихо, но уважительно. Они все понимали, что Кощей может и не вернуться, хотя обезглавить Китеж постарается любой ценой. Но Марья отчетливее других знала, что ее мужа в большей степени ведет личная месть, а не благородная забота о своем народе. Марье не отдали ее любимого Сивку, а приготовили какую-то невзрачную лошаденку, на которой им с Любавой предстояло вывезти из Лихолесья Кощея. Она лично проверила подпругу и даже ослабила ее, чтобы все выглядело не слишком уж хорошо. Лошадь косилась на Марью и била копытом, но она надеялась, что та их не подведет… Занимаясь упряжью, Марья не услышала, как к ней по-звериному мягко скользнул Вольга. — Езжайте, моя королевна, — кивнул он без намека на знакомую надменную улыбку, что так выводила Марью из себя. — Мы будем позади, не бойтесь ничего… и в особенности наших скромных певческих талантов… — Я не боюсь, Вольга, не забывайся, — яростно прошипела Марья, обернувшись к нему, хотя времени не было. — Никогда и ничего. Если ты думаешь, что твоя искусная выдумка заставит меня мучиться… — То я полностью прав. Но ты ни за что не покажешь мне это, — уважительно согласился Вольга. — Я не сомневаюсь в тебе. Ты справишься… Он колебался, желал сказать что-то еще. — Спасибо, — прошептала Марья. — Но если он умрет, я не прощу тебя, Вольга, и это вечно будет твоя вина. — Я знаю это лучше всех. Разве мне не страшно за своего брата? Ты же не думаешь, что я смогу хладнокровно пожертвовать Ваней, чтобы… что? Мне нечего делить с Китеж-градом. Это не моя война. И не твоя, Марья Моревна, но ты сражаешься в ней вдвое яростнее любого, кто обижен служителями Белобога. Марья заметила, что у Вольги тоже отчаянный и бессонный взгляд загнанного зверя, как, должно быть, и у нее. Он оглядывался, часто вдыхая — коротко, рвано, словно его душили. И все-таки он смог укоризненно посмотреть на Марью, что ей стало мучительно неловко. — Княжич мечтает заполучить меня, а значит, это мое дело и моей оскорбленной чести, — поспорила Марья. — Именно поэтому я имею право отрубить его голову… — Ты оправдываешь жажду крови. Это не по мне. Но вы с ним слишком упрямые и гордые для бегства! — бессильно прорычал Вольга. — Тогда отправься в Китеж и перережь княжичу горло, — накинулась на него Марья. — Разве ты не способен на это? Обернись птицей и впорхни в его покои… — Он, наш Иван, не позволит мне, ты понимаешь! Он живет местью Китежу, как бы тебе ни хотелось облечь это в сказку о вечной любви! Вот что им движет и вот что его убьет. Что мы можем сделать? Перед этими это… темными желаниями? Но это не сила Чернобога побуждает его к убийству и бойне, а обычная человеческая обида! — Перестаньте! — рявкнул Кощей издалека. — Мы не победим, если перессоримся. — Прости, — кисло проговорил Вольга, низко склонив голову. Он отошел от них, словно не желал, чтобы его колдовство задело Марью с Кощеем. Она с любопытством наблюдала за превращением Вольги; как-то раз муж рассказал ей, что обычный оборотень, какие водились в посаде, должен кувырнуться через нож, чтобы принять второе обличье, но для Вольги превращение было естественно и легко. Мгновение — и перед ними стоял огромный серый волк с знакомыми золотистыми глазами. Он боднул Кощея в бок, заставив его пошатнуться из-за связанных рук, замел хвостом, а потом поднял голову к рассветающему небу и завыл. Волкодлаки откликнулись ему торжественными переливами. Марья взобралась на лошадь, за ней посадили неловкого из-за веревок Кощея, а на крупе едва удерживалась Любава, которой пришлось в ужасе схватиться за царя нечисти, чтобы не свалиться. Марья оглянулась на волчью свиту, вдохнула поглубже и тронула бока лошади, посылая ее вперед. Она была уверена, что китежцы не поймут переливы волчьей песни, они покажутся им угрозой, проклятием, воем захлебывающейся от злобы своры. Но волкодлаки провожали их и желали им удачи. Марья много раз охотилась с ними, что различала тонкие отзвуки в полотне дикого воя, разлившегося по притихшему Лихолесью. Перед ней сами собой расступались ветки, а на приличном отдалении держалась стая, создавая видимость угрозы… Впервые за несколько лет Марья покинула Лихолесье — не считая приграничных стычек, когда она оказывалась в степи, погнавшись за врагом. Нет, она высвободилась из своей клети, которая, хоть и полюбилась ей, оставалась всего лишь клочком земли посреди угрюмого леса. Весь мир простирался перед ней, ветер запутался в волосах, и Марья невольно ахнула… Но вскоре вспомнила, что ей нужно сдаться китежскому войску, растекшемуся по ту сторону реки у деревьев. Свободна — и вынуждена притворяться беспомощной. Стиснув зубы, Марья направила лошадь прямо туда, к войскам, и взмолилась какому-то из сошедшихся в битве богов, чтобы китежцы прежде присмотрелись, а после начали стрелять по стремительно приближающемуся всаднику. Она заметила, как по бокам мелькнуло несколько конных — разведка, которую посылали прямо к воде, чтобы они до боли в глазах всматривались в темный подлесок. Благодаря им, бросившимся к главным силам, Марья осталась жива: в ней признали беглянку, а не главу волкодлачьей стаи, гнавшейся за ее лошадью. Вперед выдвинулось несколько отрядов — Марья скосила, пересекла поле, направляясь туда, где реяли флаги. Не решилась оборачиваться, чтобы не видеть, как стая встречается с воинами Китеж-града. Погоня была лишь показной, но драться нужно было по-настоящему. Стало жаль, что Марья не может сразиться вместе с волкодлаками. Их было куда меньше, чем людей в сборном войске Китежа — подъезжая к стану, Марья различала стяги разных князей. Не один Ярославль явился поддержать княжича Ивана, но и Чернигов, Москва, Тверь… Резко дернув поводья, Марья остановила коня, когда навстречу ей выбежали воины — лиц их она не видела под шлемами, но могла догадаться, что под ними кроются яростные оскалы. Позади разливался скулеж волкодлаков, слышался звон стали. Лошадь заходила под Марьей, напуганная грохотом сечи и обнаженным оружием перед мордой. Любава позади пискнула, чуть не свалившись. Кощей молчал — Марья даже успела забыть, что он за ее спиной, а точнее, старалась не думать, что ей предстоит предать мужа, пусть и понарошку. — Помогите! — завопила Марья, вздергивая руки, чтобы встретившие ее воины видели, что она всего лишь безоружная перепуганная женщина. За ее спиной точно рассмотрели пленного Кощея и еще одну вопящую девицу в придачу, так что один из воинов побежал обратно к шатрам — должно быть, позвать кого-то главнее. — Я Марья! — надрывалась она, решив шуметь побольше. — Марья Всеславна, дочь ярославского князя! Старое имя горчило, от него Марья давно отвыкла, пусть ему на смену и пришло прозвище, данное не за благородные заслуги, а за бешеную степную бойню. Но сейчас она постаралась вспомнить, отыскать в душе ту самую перепуганную девицу, что рванулась в лес, спасаясь от разбойников, разграбивших повозки с ее приданым. Марья свалилась прямо в руки одному из воинов. Он пробормотал нечто неразборчивое, оглядываясь на других дружинников. Те окружили лошадь, на которой оставался Кощей, взиравший на них с презрением и холодностью, но не пытался освободиться. Возможно, эти воины не знали его в лицо, но должны были догадаться по тому, что слышали о похищенной Марье. Один из них помог Любаве спешиться — та притворялась, что забыла, как говорить, а может, и впрямь потеряла дар речи от испуга. Послышался пронзительный вой — так волкодлаки передавали приказ об отступлении. Марья обернулась и заметила, как волки оттаскивают раненых товарищей, тех, кого еще можно было спасти с помощью лекарей, и как воодушевленные китежцы наступают им на пятки. Бегство должно было выглядеть… естественно. К тому же, из леса другие силы откликнулись грозным ревом, и воины Китежа заволновались, глядя в спины убегающим к мосту волкодлакам. Гнаться не стали — напротив, лагерь завозился, как Вольга и рассчитывал, получив ценную добычу, самого Кощея, они не стали бы держать его на границе, где пленника легко отбить. Обернувшись, Марья увидела, что к ним спешат всадники. Один был ей незнаком, но за ним следовало несколько копейщиков, и она решила приглядеться. Важный человек. Он был молод, однако его повелений слушались беспрекословно, и держался воин так же уверенно, как и отец Марьи, ехавший чуть позади. Дружинники кинулись к Кощею, уволокли его на землю и поставили на колени. Он зарычал — негромко, как рассерженный зверь; наверно, перенял привычку у Вольги. Кощей уверял ее, что он в порядке, но Марья видела тень боли на его искаженном лице… Грубые пеньковые веревки, которыми его связали, не причиняли мучение, однако воспоминания ранили куда больше. Он снова был чьим-то пленником, и ему не следовало рассчитывать на милосердие своих хозяев. Марья увидела ликование на лице молодого воина, подъехавшего и снявшего шлем. Он не был похож на княжича Ивана — поговаривали, у него золотистые волосы, потому что он особо отмечен Белобогом. У этого воина были каштановые кудри и аккуратная борода… Ей стало жаль, что к Лихолесью не явился китежский княжич, иначе все можно было закончить сегодня. Как и говорили на совете, Иван скрылся за границей Китежа. Дружинник, охранявший Марью (в действительности — удерживающий ее) подтолкнул ее к родителю. Она не была готова встретиться с ним снова, но вид отца не вызвал у Марьи прежней ярости — должно быть, потому что в этот раз он не вторгся в земли, которые она привыкла защищать, а медленно приблизился к ней. — Отец! — крикнула Марья, как бы выбиваясь из последних сил. Ее сердце и правда колотилось под горлом. Она ночью представляла свою встречу с отцом. Прошлая свершилась быстро, Марья не смогла толком ничего запомнить; еще и из-за удара по голове поблекла часть ее воспоминаний. Сейчас Марья увидела на его лице, перечеркнутом шрамом, истинную радость, облегчение. Незнакомый взгляд — каким никогда не награждали маленькую надоедливую княжну. Князь Всеслав по-медвежьи крепко обнял ее, прижимая к себе; его не заботила ни дружина за его спиной, ни то, как замерла и сжалась Марья, окаменевшая помимо воли. Ей захотелось вырваться и кинуться к мужу, но она быстро подавила этот порыв. — Девочка моя, я знал, что ты вернешься! — выдохнул отец. — Что вспомнишь… «Вспомню что, отец?» — ядовито подумала Марья. У нее не было счастливых воспоминаний из детства, тем более, со временем они стали ослабевать и испаряться, оставляя какие-то смутные цветные пятна. Они никогда не были близки так, как он воображал. — После того, как я увидела вас, отец, я словно проснулась! — вдохновенно лгала Марья. — Его чародейство пошатнулось, я смогла высвободиться… Я всегда помнила, что где-то меня ждет дом, — прибавила она, надеясь застыдить отца. — Мне снилось… — Как ты… как ты победила это чудовище? — спросил князь Всеслав, и Марья почувствовала неверие в его голосе. Она должна была умело лгать, потому постаралась вспомнить все, что изложил ей Вольга: — Он сказал мне, — Марья вздрогнула, словно воспоминания причиняли ей боль, — что его сила в волосах… Он начал доверять мне, поэтому я смогла расспросить про его слабость. И вот улучила момент и… Любава помогла мне! Вместе мы схватили его. Сейчас он не может колдовать. Ведьма робко озиралась, не решаясь произнести ни слова. Однако она стойко держалась, не показывая своей нечеловеческой природы, и никто не мог бы заподозрить в ней нечисть: никакого намека на когти и клыки, лишь бледное девичье личико. Князь Всеслав даже кивнул ей с благодарностью за то, что она помогла дочери воссоединиться с ним. Любаву попытались увести куда-то, она так и была неприкаянная, но Марья бросилась к ней, ничуть не стесняясь кричать и просить. — Ах, нет, оставьте ее со мной! — взвизгнула Марья, хватаясь за Любаву. Она не так уж притворялась: ей не хотелось быть разлученной с ведьмой. — Она моя единственная подруга! Там… в этом кошмаре… Мы всегда были вдвоем! — Конечно, Марьюшка, — пробормотал отец, с болью взглянув на нее. — Оставьте девушку. Откуда ты? Кто твои родители? — спросил он у Любавы с приятной Марье заботой. — Из-под Суздаля мы, князь, — проговорила она, низко кланяясь. — Мой отец был купцом, но черный чародей его убил, а меня забрал себе в жены, очень уж приглянулась я ему. Прошу, позвольте ехать с вами! Родни у меня больше не осталось… А та, что есть, не примет меня опороченной. — Езжай, — согласился князь, — коли захочешь, отправляйся до Китежа, а если пожелаешь остаться где-то по дороге, я пошлю с тобой провожатых. Он сочувственно поглядывал на обеих, наверняка представляя, как едва выбравшимся пленницам хочется оказаться подальше от Лихолесья. Князь Всеслав даже загородил широким станом Кощея, чтобы Марья с Любавой лишний раз не глядели на него, пока того медленно заковывали в настоящие, тяжелые цепи, которые приволокли по приказу того молодого воина. К ним подошел и волхв в богатом белом одеянии, расшитом жемчугом и золотом, — видно, один из приближенных китежских владык. Он окропил Кощея живой водой, той самой, что набирали у Истока ручья под Алатырь-камнем, и тот дернулся, как от удара, зашипел — в этом не было ни капли притворства, на лице осталось несколько выжженных красных отметин… Волхв подошел и к ним с Любавой, сложил руки и нараспев произнес радения своему богу. Перед Марьей оказался простой деревянный оберег, в котором она каким-то особым чутьем ощутила большую силу. — Нет нужды… — негромко пробормотал князь Всеслав, но открыто спорить не стал. Как помнила Марья, в Ярославле молились Белобогу в святилищах, как и по всей Руси, однако ни один волхв не повелевал князем и его воеводами. — Нет, отец, я понимаю, — проговорила Марья. — Они хотят проверить, правда ли я княжеская дочь или мара, принявшая ее обличье. Я не обижена. После… всего я бы тоже не верила каждому встречному. Марья покорно прикоснулась губами к амулету. Где-то глубоко в душе она опасалась, что жизнь в Лихолесье изменила ее, что она сделалась нечистью, как и все, кто ее окружал. Но Марья не ощутила даже малейшего жжения на сухих губах и почувствовала слабую досаду. Она подняла взгляд на волхва, довольно взиравшего на нее, и постаралась улыбнуться. Ей поверили. Или поначалу ей так показалось. Марья не понимала, дурит она головы многих уважаемых воинов, во все глаза следивших за ней, или ловушка схлопывается вокруг нее. Подошла очередь Любавы, и Марья заметила, как она трясется, словно осинка. Для ведьмы это должно было стать настоящим испытанием, и Марья попыталась представить боль, которую Любаве причинит оберег — наверняка такой же природы, что и те маленькие амулеты на шеях воинов, смогших перейти Смородину. Кощей дернулся, делая вид, что пытается вырваться. Конечно, сбегать он не собирался, но землю тряхнуло от Чернобоговой силы, она зашаталась под ногами, и воины тревожно зароптали. Стало темнее, хотя разгоралось светлое утро. Молодой воин отступил… — Не касайтесь его! — велел он, опасливо оглядываясь. — Будьте осторожны, он все еще слишком силен! Белобог, помоги нам… Марья затаила улыбку. Даже скованный, потрепанный стараниями Вольги, ее муж внушал ужас каждому врагу, который его видел. Глаза Кощея сияли ясно и зло; он оказался среди своих противников, но встретил их с поднятой головой… Возможно, это упрямство будет дорого стоить ему при перевозке. Марья знала, что воины скоро поймут его беспомощность и попытаются отыграться… — Кто этот достойный муж? — тихо спросила Марья у отца. — Князь Черниговский, Василий, — проговорил он негромко, как бы не желая обидеть союзника неосторожным словом. По тому, как он глядел на молодого князя, Марья поняла, что тот может стать опасным врагом. — Главный союзник Китеж-града. Его с детства отправили на воспитание к отцу княжича Ивана. Он доставит тебя к жениху, ему можешь доверять, — улыбнулся князь Всеслав. — Он не позволит никому навредить тебе… Марья чувствовала нечто вроде… проскользнувшей возможности. Никто не любил быть вторым, оставаться позади кого-то более знаменитого — особенно молодой воин, желающий добыть славу. Жадность и тщеславие читалось во взгляде Василия. Он ликовал, когда приказал отволочь плененного Кощея к телегам. Он желал большего. Самому стать победителем чудовища… Марья решила приглядеться к нему, попытаться поговорить. Ее увлекли прочь, и она вспомнила, каково это — идти туда, куда не хочешь. Василий оглянулся на нее мимолетно. С легким любопытством. Марья приковывала взгляды, полные настороженности, в Лихолесье, потому что там не привыкли к обычным людям. Но здесь она вмиг стала… ничем. Княжной в беде, предлогом развязать новую войну, наградой для княжича Ивана. Неудивительно, что его прихвостень ничуть ей не заинтересовался. — Когда мы отправимся в Китеж? — тревожно спросила Марья. — Вдруг… — она дрогнула голосом. — Вдруг они снова нападут? Мы же не останемся здесь? — Конечно, нет, княжна! — откликнулся ей еще один из воевод Ивана. — Не бойтесь, мы сейчас же снарядим вам охрану и отправим в Китеж, под защиту озера Светлояра… Но вам придется ехать с этим чудовищем… — Ничего, я посмотрю, как он мучается! — стойко солгала Марья, гордо воздела голову. Она порадовалась, что их не разлучат и она сможет видеть, что творят с ее мужем. Она задумчиво оглядывалась. Княжич Иван собирал вокруг себя сильных сверстников, подросших сынов соратников отца Марьи, которые когда-то обсуждали сложные взрослые дела в его залах… Теперь эти вчерашние мальчишки творили историю, и у Марьи появилось странное предчувствие: ее отец пытался заполучить власть, выгодно выдав ее замуж, но разве его время не проходило? — Держитесь, моя королевна, — тихо-тихо прошептала Любава, легко касаясь ее руки. Обыкновенно она не отваживалась касаться Марьи без надобности, но сейчас они обе были одинаково испуганы, нуждались друг в друге. И хотя это было малодушно, Марья порадовалась, что Любаву отправили с ней. Она оглянулась на Лихолесье украдкой, но постаралась нарисовать на своем лице ужас, присущий наконец-то вырвавшейся из темницы девушке. Лес молчал. Марья не слишком близко знала таившегося там Хозяина, но надеялась, что он пожелает им удачи и благословит в путь. Однако так ничего и не почувствовала.