Разведение суперсолдат

1955 Солдат задержал дыхание и на выдохе нажал на курок. Сквозь прицел снайперской винтовки он видел, как дёрнулась голова цели, а потом тело грузно повалилось на землю. Солдат поднялся. Вышло не столь плавно, как обычно: тело задеревенело из-за многочасового неподвижного ожидания, чёрная ткань униформы посерела от пыли. Тем не менее, наказать его было некому: Солдату предстояло достичь точки эвакуации в одиночестве и дожидаться отряда перехвата там. Его вновь не отправляли в криокамеру. Солдат не понимал, почему, но не жаловался. Время от времени (Солдат не мог точно сказать, как часто это происходило) его выводили из сна, по месяцу, а то и по два не отправляя обратно. Он тренировался, ходил на задания, которые, однако, бывали не всегда, плюс регулярно посещал смотровую. Регулярные и въедливые медицинские осмотры действовали на нервы. Солдат не понимал, какой цели они служили, знал только, что осматривающий его врач по окончании каждого становился очень, очень зол. Мысли текли в голове вяло, Солдат замёрз и проголодался, а до точки встречи с командой оставалось ещё порядка десяти километров. Он перешёл на неторопливую трусцу, разгоняя застоявшуюся кровь. Постепенно мышцы разогрелись, он принялся увеличивать скорость и вскоре бежал уже ровно и быстро, совершенно выбросив из головы картину последнего задания. Он надеялся на чай в горячей алюминиевой кружке, на кулеш с кусочками мяса и сала, на кусок хлеба с маслом, посыпанный крупным желтоватым сахарным песком. Может, ещё и яблоко дадут или огурец. Ему нравилась нынешняя локация, некоторые офицеры жили явно неподалёку от базы и приносили с собой вкусно пахнущие свёртки с домашней едой. И порой делились ею с Солдатом, если он хорошо себя вёл. Сейчас Солдат вёл себя хорошо, не дрался, не сопротивлялся, выполнил задание. Он однозначно заслужил яблоко. Он добрался до точки эвакуации, обозначенной якобы старыми охотничьими флажками, и почти немедленно раздался свист. В кустах зашелестело, Солдат понял и нырнул в сплетение веток. Его хлопнули по плечу, кто-то потянул за винтовку, которую он безропотно отдал. После короткого марша Солдат в сопровождении двоих конвоиров забрался в брюхо вездехода. Они уселись на пол, и машина поползла, ревя и ломая мелкие деревца. Лейтенант, посланный с ними, потребовал рапорт. — Задание выполнено согласно предписанию, цель уничтожена, свидетелей замечено не было. Лейтенант кивнул и перекинул Солдату вещмешок с термосом и довольствием. Солдат наелся, напился, отыскал в мешке не только яблоко, но и пару морковок, съел их все и задремал, привалившись к металлическому борту и не обращая внимания на грохот и разговоры сопровождающих. Он проспал до самого прибытия в бункер и поначалу только хлопал глазами, не понимая, почему встречающий их ведёт себя слишком тихо, а вот командный состав наоборот бегает и ругается, ничего не объясняя. Навстречу Солдату вышел майор Кнорозов, лицом напоминавший грозовую тучу. — Этого ведите в тренировочную, — приказал он, дёрнув головой в сторону Солдата. — И побыстрее. Заждались уже. Белобрысая тварь совсем разошлась, пора преподать урок. Солдат не понял, о чём шла речь, но, судя по всему, понял сопровождающий, потому как пихнул Солдата вперёд по коридору в сторону, противоположную от его обычного места содержания. Чем дальше они шли, тем больше встречалось им людей: техников, охранников, даже спецназовцев. Одного медики несли на носилках, и судя по тому, как болталась его разбитая голова и смотрели в потолок прохода неподвижные глаза, вряд ли ему ещё нужна была медицинская помощь. Сопровождающий довёл Солдата до двери, наглухо перекрывавшей коридор, и трижды постучал в неё кулаком. Солдат резко остановился, заслышав раздавшийся за ней гортанный рык альфы. Одновременно в двери с грохотом открылось зарешеченное окошечко. Лицо, маячившее за ним, выглядело бледным и потным. — Майор Кнорозов приказал привести, — пояснил сопровождающий. — Вроде как для воздействия. Окошечко молча захлопнулось, и Солдат вздохнул с облегчением. Ему совсем не хотелось идти за эту дверь, из-за которой доносился лязг, рёв и тянуло кровью, яростью и гоном. От этой смеси запахов внутри Солдата образовывалась чёрная дыра, в которую он бесконечно падал, падал и всё никак не мог достигнуть дна. Тяжелая дверь поехала внутрь, приоткрывая проход. Сопровождающий слегка толкнул Солдата в спину. — Иди давай. Там всё скажут. Не оглядываясь, Солдат шагнул вперёд. Почему-то запах альфы в гоне, болезненный, горьковатый, безумный, показался ему необычайно привлекательным. Он пошёл, ориентируясь больше на обоняние, а не на зрение, и был остановлен грубым рывком. — А ну стоять, падла, — рявкнул охранник. — Торопов, проводи! Торопов, явно напуганный, качнул автоматом, который он сжимал в руках. Если бы Солдат захотел, он бы смог обезоруживать его буквально посекундно. Но он не стал бы этого делать, в конце концов, даже с пугливым Тороповым они были на одной стороне и делали общее дело установления правильного мирового порядка, при котором будут счастливы все. А потом коридор закончился, и они вошли в большое, залитое ярким светом помещение с бетонным полом. В центре которого многочисленными цепями был прикован крупный мускулистый альфа со светлыми волосами. У стены притулился один из спецназовцев, сжимавший плечо и глухо ругавшийся сквозь зубы. Судя по тому, как висела его рука, у него был вывих или перелом. Солдат мельком ему посочувствовал, когда перед ним возник старший лейтенант Ковган, которого Солдату уже доводилось встречать. И он его не особенно любил, кажется, взаимно. Ковган был растрепанный, с синяком под глазом, размазанной под носом кровью, бешеный, как бык, укушенный слепнём в самое нежное. — Этот нахуя здесь? — заорал он на Торопова. — Ма… Майор приказал, — совсем не по уставу выдавил Торопов. — Для наказания. Внезапно лицо Ковгана осветилось изнутри, словно ему пришла чудесная мысль. На губах заиграла мрачная улыбка. — Ах, для наказания, — протянул он. — Для, мать его, наказания. Ну, посмотрим. Ты! — рявкнул он Торопову. — Обратно на пост, кругом марш! Торопов испуганно козырнул и суетливой мышкой скрылся в коридоре. Старлей повернулся к Солдату. — Снимай все, — брезгливо скомандовал он. — Поживее жопой двигай. Не совсем понимая, для чего подобный приказ, Солдат принялся раздеваться. И только распрямляясь после того, как стащил сапоги, он понял, что в помещении наступила почти полная тишина. Замолкли охранники и спецназовцы, до этого ходившие у стен и переговарившиеся, замолкли раненые, стонавшие и матерившиеся сквозь зубы, затих альфа посередине зала. Точнее, он затих, но теперь стоял, натянув удерживавшие его цепи до предела, подавшись в сторону Солдата, и шумно втягивал воздух носом, под которым засохли кровавые разводы. Солдат непонимающе осмотрелся. Что-то было в этом странное. Почему все вдруг уставились на него? Почему альфа уставился на него — так? Может, он подумал бы ещё, однако старший лейтенант грубо толкнул его в спину. — Давай, до утра тут стоять будем, что ли? Солдат принялся быстро раздеваться дальше, бросая вещи на пол. Ремень, гимнастёрка, рубаха, нательное… Задержался он только на кальсонах, посмотрел на старшего лейтенанта вопросительно. Тот кивнул, и Солдат потянул за завязки. В зале было холодно, и кожа Солдата мгновенно покрылась гусиной кожей. Ему хотелось бы обхватить себя руками или прикрыться, хотя в смотровой ему давно уже отбили порывы скрыть тело хоть в какой-то степени, так что он оставил руки свободно висеть. — А теперь иди вон туда, — указал ему старший лейтенант. “Вон там” было напротив альфы, всё ещё в хорошо освещенном пространстве, но почти на границе тени, в которую были погружены углы помещения. Солдату понадобилось четыре шага, чтобы дойти до нужного места, и альфа жадно следил за ним, поворачивая не только голову, а вытягиваясь в его сторону всем телом. Солдат отстранённо подумал, что цепи, которые его удерживали, наверное особенно прочные. Может, даже, как его левая рука. Старший лейтенант, следовавший за ним по пятам, но державшийся в тени, надавил ему на плечо, без слов заставив опуститься на колени. Под коленями был бетон, сухой, но холодный, покрытый песком и мелким мусором. Каждая крошечка чувствительно впилась в кожу. Солдат подумал, что через некоторое время станет по-настоящему больно, однако не был уверен, откуда пришла эта уверенность. Заныла обнажённая беззащитная спина, за которой что-то происходило, судя по шорохам и коротким приказам и подтверждениям. Он не стал вслушиваться: это было бесполезно, то, что должно было случиться, обязательно бы произошло независимо от его мнения по этому поводу. Вместо этого он принялся рассматривать альфу. Альфа был молод. И, наверное, красив, но сейчас на лице его запеклась кровь, под одним из глаз был багровый фингал, взмокшие и потемневшие от пота светло-русые волосы падали на лоб. Его тело, мощное и мускулистое, было выставлено во всей красе под ярким светом направленных в центр прожекторов. Непонятно было, видел ли альфа что-то. Не исключено, что он ориентировался исключительно по запаху или по звукам. Пять толстых цепей, растянутых в стороны и закрепленных крепкими замками, удерживали его на месте. Из-под широких металлических кандалов, обхватывавших лодыжки и запястья альфы, сбегали струйки крови, которая, однако очень быстро подсыхала, как отметил Солдат. Металлический же ошейник стискивал шею. Кровь из-под него текла альфе на грудь, покрытую густыми светлыми волосками. Некоторые ручейки добрались и до живота, рельефного, словно созданного руками скульптора. Солдат рассматривал их, как картину. — Смотри, — раздался у него над ухом голос. — Смотри внимательно, ублюдок отмороженный. Не хочешь делать? Не надо, он сделает. Но сначала… Удара током в спину Солдат не ожидал. Неудивительно, что по ней бегали мурашки в предчувствии плохого. Разряд был силён, настолько, что все мышцы Солдата стянуло разом, дыхание вышибло из легких, и он замер, не в силах пошевелиться, только неконтролируемо, конвульсивно сотрясаясь от нескончаемого потока электричества. А потом он закончился, и разом обмякшее тело Солдата повалилось вперёд. Альфа дёрнулся и зарычал. Солдат отчаянно пытался втянуть хоть немного воздуха в огнём горевшие лёгкие. Кажется, он всхлипывал, но, возможно, ему только казалось. — Рядовой, — заорал над ним старший лейтенант. — Встать! Оттолкнувшись правой рукой — левая ощущалась тяжёлой и неповоротливой — Солдат кое-как опять поднялся на колени. — Руки за спину! — опять взревел старший лейтенант. — Смотреть прямо перед собой! Солдат завёл правую руку за спину. Левая всё ещё не хотела его слушаться. Старший лейтенант заметил. — Капитан, — резко рявкнул он, — смотри внимательно. Зашуршал бетон под подошвами сапог, старший лейтенант обогнул Солдата и короткой шоковой дубинкой заставил его приподнять голову. Солдат видел альфу, который тянулся к нему, чуть ли не выворачивая суставы, но цепи не позволяли ему сдвинуться с места. Второй удар пришелся в углубление между ключицами. Солдат был готов, что произойдёт что-то подобное, но к самому разряду подготовиться было невозможно. Ему стянуло мышцы лица, настолько, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся. Сердце перестало биться, он не мог дышать, не мог ничего сделать… Он пришёл в себя на бетоне, в луже собственной мочи. В горле першило от поднявшейся, но не покинувшей из-за спазма мышц блевотины. Солдат кое-как вдохнул и закашлялся. Казалось, каждый мускул выкрутило, растянуло до невозможности, как резинку, измочалило, пока они не стали вялыми и слабыми. Солдат даже не расслышал шагов, просто ему под рёбра ткнулся мысок сапога. — П-падаль, — слегка заикнувшись, бросил старший лейтенант, после чего ухватил Солдата за волосы и вздёрнул голову вверх, повернув в сторону альфы. — Видишь? — обратился он явно не к Солдату. — Как думаешь, что произойдёт, если я засуну вот эту штучку, — он потряс шоковой дубинкой, не очень длинной, но толстой, — ему в жопу и включу её? Как думаешь, долго он протянет? Наверняка выблюет всё, что в нём есть, вместе с желудком в придачу. А потом сдохнет. А может, и нет. Как тебе такой эксперимент? Солдат почувствовал на лице что-то тёплое, провёл рукой — оказалось, изо рта текла кровь. Когда именно и что именно успел он прикусить? Он двинул неповоротливым распухшим языком и почувствовал в щеке изнутри вздутие, которое немедленно отозвалось вспышкой острой боли. Альфа молчал. Сопел, дышал, как кузнечные мехи, даже похрипывал, но молчал. Ни рыка, ни слов. Солдат поднял на него глаза. Слово пришло откуда-то из глубины, он даже сам не знал, откуда именно. Просто всплыло на поверхность, как листок из тёмного омута поднимается к свету, вытолкнутый невидимым и неощутимым течением. — Стив, — невнятно пробормотал он. Альфа услышал. Это было сразу заметно по мгновенно напрягшимся и тут же обмякшим мускулам. Словно тот стержень, который его держал, не позволяя сломаться, вдруг треснул, и всё. Крупное тело будто стало меньше, даже запах изменился. Солдат смотрел на него, и ему было жаль альфу. На его глазах тот ломался, превращаясь из дикой и необузданной силы в послушное орудие. Солдат даже почувствовал разочарование, что тот сдался так быстро, и одновременно облегчение. Не из-за себя. Из-за альфы. Почему-то ему не хотелось, чтобы альфе было плохо, было больно. Старший лейтенант выступил вперёд, тоже отметив изменения. Держался он от альфы подальше, но подошёл намного ближе своих соратников. — Ты готов хоть немного поработать головой? — брезгливо сказал он. — Понимаю, у тебя вместо мозгов давно кусок пережаренного филе, но его должно хватить на то, чтобы понять: пора. Альфа молча склонил голову. Кто-то подошёл к Солдату и резко вздёрнул его на ноги. Самостоятельно тот бы долго ещё колупался. Его повели прочь, подталкивая в спину. Ноги Солдата заплетались, от него воняло, всё тело болело. На заднем фоне зазвенела цепь. Солдату не позволили обернуться, чтобы посмотреть. У самого выхода из зала он почти прошептал: “Возвращайся, Стив”. Раздавшийся в ответ рёв был, скорее всего, совпадением, но Солдату было приятно думать, что альфа ответил именно ему. *** В лабораторию Анисимов вернулся в приподнятом настроении. Что скрывать, ему и самому давно хотелось как минимум выдать Солдату затрещину. Придумывать физические наказания он был не мастак, и тем не менее Солдат давным-давно на это напрашивался. Пусть практической пользы никакой, зато на душе потеплело. Особенно учитывая, что исследования, которые Анисимов вёл, тоже шли прахом в прямом, очень библейском смысле. Сколько бы раз Солдата не размораживали, сколько бы не устраивали подходящих, благоприятных условий, течь тот не желал ни в какую. Но жрать требовал каждый день. Не говоря уже о прочих расходах — даже воздух, которым дышал Солдат, стоил электричества, природного газа и прочего. Плюс охрана, уход, питание… Перед Анисимовым, да и всей базой в целом, вставал вопрос, как проблему разрешить. Нет, решение-то было простым: Солдат должен был рожать, чтобы окупать расходы. Но вот как прийти к этому решению, то есть вызвать у чёртового омеги течку… над этим они бились уже не первый год. Идея создать препарат, при помощи которого можно было бы искусственно вызвать течку, пришла к Анисимову после второй или третьей неудачной попытки. Солдат отправлялся обратно в криокамеру, а Анисимов — в лабораторию. Серые стальные стены с массивными окнами из толстого стекла, поначалу холодные и неприветливые, стали казаться почти родными. В лаборатории царили идеальная чистота и порядок: длинный металлический стол с оборудованием для химического анализа, застеклённые стойки с пустыми склянками и пробирками в держателях, холодильники для биологических образцов. Воздух тут был холоднее, чем в других частях базы. Успех, которого они добились с профессором Прокофьевым, открыл им новые возможности, и Анисимов поспешил ими воспользоваться. После войны государство преследовало цели возрождения населения, поэтому любые программы, нацеленные на это, легко получали как одобрение, так и финансирование. Идея добиться рождения здоровых крепких детей (а младенец, которого Прокофьев тогда увёз на демонстрацию в Москву, был, несмотря на то, что родитель его шатался неизвестно где по лесу, крупным, здоровым и хорошо развитым) от омег пришлась кое-кому в правительстве по вкусу. Но для программы нужны были добровольцы. И скоро доставили первую партию. Их было пятеро. Две омеги мужского пола, три женского. Возраст от шестнадцати до двадцати пяти. Все — осуждённые за преступления различной тяжести, все нерожавшие. Идеальный материал для экспериментов. Для начала их рассадили по камерам, стали лечить (у каждого оказался ворох незначительных заболеваний) и кормить. Раз в сутки выгоняли в холодный ангар “на прогулку”, где заставляли двигаться на свежем воздухе. Пару месяцев спустя омеги окрепли, порозовели, оправились. У одной из женских особей случилась течка — слабая и какая-то неудовлетворительная. Анисимов продержал ее в смотровом кресле почти трое суток, каждый час проверяя ход эструса. Собрав данные, он отправил омегу под номером два обратно в камеру. Это было вечером. А наутро ему сообщили, что омега всю ночь бросалась на стены, билась головой, поцарапала и укусила охранников, а к утру умерла. Глядя на лежащее на прозекторском столе тело, Анисимов никак не прокомментировал того, что синяки у омеги были преимущественно на груди и бёдрах и поразительно напоминали отпечатки рук. Он сецировал омегу, заспиртовал некоторые органы на будущее и велел сжечь, что осталось. Судя по всему, беременность вряд ли бы наступила, никаких признаков созревания яйцеклетки найти Анисимову не удалось. Оставалось гадать, была ли причина в общем ослабленном состоянии омеги или же за этим крылось что-то более серьезное. Осмотрев оставшихся четверых, он выбрал самую старшую — женскую особь двадцати пяти лет, и решил попробовать ввести ей созданный им на основе данных Солдата гормональный коктейль. *** Эксперимент номер 1 20 июня Объект эксперимента: омега Порядковый номер: 5 Первичный пол: женский Возраст: 25 лет Беременностей не было Общее состояние: удовлетворительное Хронические заболевания: не выявлено 12:00 Первая инъекция препарата. Введено 1000 мл внутривенно, в физрастворе. Продолжительность введения: 2 часа 15:00 Появились первый признаки наступления течки. Повышение температуры, головная боль. Анализ крови показал резкое повышение уровня гормонов. 16:00 Отмечены ярко выраженная слабость, головокружение, сильные приступы тошноты, бледность кожных покровов. Пульс слабый и учащенный. Омега отказывается есть. Происходит естественное очищение организма. Вмешательства: многократная клизма, ополаскивание холодной водой, капельница с глюкозой и физраствором. 21 июня 4:00 Резкое ухудшение состояния. У объекта открылось маточное кровотечение. Быстро нарастает, не прекращается долгое время, остановке поддаётся плохо. Жалобы на резкие схваткообразные боли внизу живота. Тампонирование даёт кратковременные результаты. Давление 90 на 55, тенденция к понижению. 11:00 Возобновление кровотечения. Выделения обильные, ярко-красные, со сгустками. Объект находится под наблюдением. Проведено переливание крови, введён физраствор. 22 июня Проведена эвтаназия. Тело отправлено на экспертизу. 24 июня Аутопсия показала массивные опухоли матки и яичников, разрастание и отслоение эндометрия. Поразительная скорость развития аномалий. Задача: перед повторным экспериментом проводить более тщательное обследование на наличие аномалий половой системы. Не исключено, что стимуляция эструса не провоцирует их возникновение, а ускоряет рост. Эксперимент номер 2 26 июня Объект эксперимента: омега Порядковый номер: 1 Первичный пол: мужской Возраст: примерно 19-20 лет, точные данные отсутствуют Беременностей не было (подтверждено осмотром) Общее состояние: удовлетворительное Хронические заболевания: не выявлено Аномалии репродуктивной системы: не выявлено 07:00 Первая инъекция препарата. Введено 1000 мл внутривенно, в физрастворе. Продолжительность введения: 4 часа 14:00 Появились первый признаки наступления течки. Повышение температуры, головная боль. Анализ крови показал резкое повышение уровня гормонов. Обильное выделение смазки с кровянистыми включениями 16:00 Отмечается слабость, головокружение, бледность кожных покровов. Пульс слабый и учащенный. Омега отказывается есть. Происходит естественное очищение организма. Сильная тошнота, но без рвоты. Жидкий стул. Вмешательства: многократная клизма, ополаскивание холодной водой, капельница с глюкозой и физраствором. Омега много говорит, речь бессвязная, нечеткая, не несёт смысловой нагрузки. Многократное повторение отдельных слов и фраз. 27 июня 4:00 Резкое падение артериального давление, потом резкое же повышение. Матка полностью открыта, анус мягкий, повышенное отделение смазки. Объект готов к оплодотворению. Лёгкое кровотечение, не внушающее опасений. Наблюдается спонтанная аритмия. Объект подключен к аппарату ЭКГ. 11:00 Многократные капельницы с глюкозой, физраствором, комплексами минеральных веществ. Обильное потоотделение, слюнотечение, мочеотделение. Объект стремительно теряет жидкость. Нарушение водно-солевого баланса, предпринимаются меры. 17:30 Объект скончался в результате остановки сердца. 28 июня Аутопсия показала массивный инфаркт миокарда, изменения в мозге, печени, почках. Подробнее в отчете о вскрытии. Причины и механизмы развития болезненного состояния пока не ясны. Отмечено полная готовность к оплодотворениею: зев матки приоткрыт и полностью свободен, в наличии созревшие яйцеклетки, проход к матке чист и увлажнен, кислотно-щелочная среда соответствует норме. Задача: Проверить гипотезу о необходимости совпадения первичного пола донора гормонов с реципиентом. Эксперимент номер 3 4 июля Объект эксперимента: омега Порядковый номер: 2 Первичный пол: женский Возраст: 16 лет, точные данные отсутствуют Беременностей не было (подтверждено осмотром), течка была одна без половых контактов (по заявлению объекта) Общее состояние: удовлетворительное Хронические заболевания: не выявлено Аномалии репродуктивной системы: не выявлено 08:00 Первая инъекция препарата. Введено 1000 мл внутривенно, в физрастворе. Продолжительность введения: 4 часа 11:00 Массивный анафилактический шок: объект скончался. Отмечено: резкое падение артериального давления, одышка, мышечные спазмы и судороги Смерть наступила в течение двенадцати минут после первых признаков аномалии. 5 июля Аутопсия показала массивный отек лёгких, мозга. Подробнее в отчете о вскрытии. Причины и механизмы развития болезненного состояния пока не ясны. Готовность к оплодотворение частичная, течка не успела развиться в полной мере. Задача: Гипотеза о необходимости совпадения первичного пола донора и реципиента частично подтверждается. Необходимы дальнейшие исследования. Перед следующим экспериментом следует сделать анализ гормонов и сравнить с анализами донора. Эксперимент номер 4 10 июля Объект эксперимента: омега Порядковый номер: 3 Первичный пол: мужской Возраст: 21 год Беременностей не было (подтверждено осмотром), течки регулярные, без половых контактов Общее состояние: удовлетворительное Хронические заболевания: не выявлено Аномалии репродуктивной системы: не выявлено 08:00 Первая инъекция препарата. Введено 600 мл внутривенно, в физрастворе. Продолжительность введения: 24 часа Объект ведет себя спокойно, жалуется на неподвижность, в целом состояние удовлетворительное, показания в норме (см. лист наблюдений) 11 июля 09:00 Наблюдается легкое вздутие живота, при пальпации умеренные боли. 12:00 Боли усиливаются. Вздутие передней брюшной стенки. Попытка отвести газы с помощью трубки результатов не дала. Внутриполостной осмотр: проход чистый, готов к совокуплению. Смазка светлая, прозрачная, без кровянистых включений. Шейка матки свободна. 17:30 При осмотре острый болевой синдром в нижней части живота. Заметное выпячивание передней стенки брюшной полости. Кожа напряжена, краснота. Температура тела повысилась до 38° С и растёт. При пальпации ощущаются множественные узлы неизвестного происхождения. 22:00 Последние два часа объект кричит, почти не переставая. Жалуется на сильные боли в животе. Живот вздут, твёрдый, отчётливые узлы в брюшине. Уровень гормонов в крови чрезвычайно высокий (см. развёрнутый анализ крови). Зев матки приоткрыт, кровянистые выделения. Температура стабилизировалась на 39,6° C. Введение обезболивающих и жаропонижающих препаратов в обычных терапевтических дозах не даёт результатов. Температура ненадолго опускается на десятые доли градусов и возвращается к прежнему уровню. Морфин??? 12 июля 02:00 Введён морфин по Лазареву. Объект ненадолго впал в забытьё. В нижней части живота отчётливое вздутие, видна неровная структура опухоли. Не приходится сомневаться, что это опухоль. Развитие, однако, идёт иначе, чем в эксперименте с объектом 5. Кровотечение слабое, спорадическое. Решено подождать до утра и провести резекцию опухоли. 04:15 Произошёл разрыв опухоли. Судя по всему, инфильтрат поступает в брюшную полость. Объект спокоен, утверждает, что боль ослабла. Живот болезненный, но мягче, чем до разрыва. Температура повысилась до 40,2° C. 06:30 Анализ крови с посевом подтверждает диагноз “сепсис”. Объект впал в беспамятство, не реагирует на раздражители. Температура растёт (см. лист наблюдений). Кожные покровы бледные, за исключением живота и лобка. Там кожа красная, воспаленная, горячая на ощупь. Гнойные выделения с резким запахом из прохода. Анализ показал, что в них содержится огромное количество женских половых гормонов. 07:45 У объекта агония. 09:00 Смерть объекта наступила в 08:47. Объект в себя не приходил. Подробности вскрытия в отдельном отчёте. Задача: Установить причину случившегося. Необходимо провести больше экспериментов, варьируя дозировку, концентрацию и скорость введения гормональных препаратов. Омеги женского пола не подходят!!! (подчёркнуто три раза) Необходимо совпадение первичного пола донора и реципиента. Проклятый Солдат!!! В печку твою течку! *** К концу записи почерк Анисимова стал резким и размашистым, кое-где ручка едва не прорывала бумагу от кипящей внутри злости и разочарования. Откинувшись на стуле, он отпихнул журнал и потянулся к стоящей рядом кружке, едва не расплескав крепкий, почти остывший чай. Настольная лампа распространяла вокруг бледный желтоватый свет, и бумага в нём казалась старой и коричневатой, как папирусный свиток. Он провёл вскрытие, не полную аутопсию, просто не выдержал и взрезал живот еще тёплого трупа, едва его переложили на анатомический стол. То, что он увидел, повергло его в шок: выглядело всё так, что у омеги разом созрели все яйцеклетки, но спуститься по трубам в матку в таких количествах они не могли, а потому закапсулировались. Он не знал точно, сколько именно их было, но явно больше тысячи. Учитывая, что организм омеги, как и женский, может содержать до четырёхсот тысяч яйцеклеток… Там просто гроздья висели, пока не лопнули. Не будь омега здоровым, Анисимов сказал бы, что тут очень, очень, нереально просто запущенный случай синдрома поликистозных яичников, но он сам осматривал объект, и тот был здоров. Уж изменения в матке Анисимов бы не пропустил, он чуть сам ему в задницу не влез, осматривая перед началом эксперимента. В конце концов, это был его последний подопытный! Выбивать новых будет нелегко. А ведь как он радовался! Как надеялся! Ему виделось, как он создаст сыворотку для течки, будет колоть её Солдату, как только понадобится, а может, станет заведующим особой клиники, где они будут готовить омег к оплодотворению, оплодотворять и получать здоровое потомство… Вместо этого — пять трупов меньше чем за месяц. Хотя один не на его совести, пусть там военные сами разбираются с дисциплиной младшего состава. И всё же как обидно. Опять Солдат ускользал от него, мерзкий отвратительный Солдат, не желавший течь. Не добавляли оптимизма ещё и неудачные попытки вязки Капитана с другими омегами. Сколько бы Анисимов не грозился отправить провинившихся с голым задом в камеру к Капитану, на деле тому было не так уж и всё равно, кого трахать. Тот воротил морду от любых омег, а если их подсовывали ему слишком настойчиво, то мог и трахнуть, порвав, как говорится, от ушей и до хвоста. Такое случалось редко, но омеги, после такого, как правило, не выживали. Тоже ещё одна статья расходов. Докажи начальству, что Капитан — это не обычный альфа, которого помани шлейфом, и он бежит, высунув язык. Даже трахая навязанных омег Капитан, как правило, избегал эякуляции. Не хотел он в них кончать, видите ли. До сих пор Анисимов получал его сперму на анализ путём пункций, хотя даже со своими повреждёнными мозгами Капитан должен был осознавать, что подрочить в мензурку (или даже позволить отдрочить себе) куда как приятнее и проще не только для самого Анисимова. И за что ему такое наказание, думал Анисимов, сортируя документы для отчёта по эксперименту. И где же найти ещё здоровых неиспорченных омег? *** Как назло именно в этот момент на базу приехал Прокофьев. Самодовольный, пахнущий одеколоном, в сером костюме с искрой. Рядом с ним Анисимов почувствовал себя вдвойне неухоженным, грязным, небритым, одетым в полувоенный френч с несвежими воротничками и мятые брюки. Прокофьев первым делом пошёл в смотровую, полистал отчёты и записи, громоздившиеся на столе (Анисимов не стал упоминать, что у него и в собственной комнате лежала целая гора бумаг), а потом похлопал Анисимова по плечу. — Заработался ты, Андрюша. Совсем погряз в рутине, продыху у тебя нет. — Так, Кирилл Алексеевич... — вскинулся Анисимов. — Как врач — и не спорь, не спорь, Андрюшенька, я и с животинками справляюсь, и с людишками — так вот, как врач приказываю тебе взять выходной. Будь мы где поближе к цивилизации, я бы тебя, Андрюша, выгнал из дому, послал бы в баньку сходить, кружечку бы пива выпить да в кино с молодыми барышнями сбегать, но так как у нас таких возможностей нет, мы с тобой по-другому сделаем. Ты сейчас пойдешь к себе, возьмёшь, что тебе нужно, и в офицерский душ. Помойся, побрейся — от тебя, не обижайся, милый, козлом воняет. Смени бельё, носки, пусть тебе, в конце концов, свежую форму по уставу выдадут. Врач, а выглядишь, как… полярник на зимовке. И не торопись, постой под водичкой, прогрейся, расслабься. Как закончишь, приходи ко мне, мою комнату должны приготовить. Я коньячку привёз, мы с тобой посидим, как раньше, поговорим, ты мне всё и расскажешь. — А Солдат, Кирилл Алексеевич, ну как же с Солдатом… — И до Солдата твоего доберёмся, успеем. Он же не волк, в лес не убежит? Вот и давай, давай, я тебе как твой непосредственный начальник приказываю. Может, у Прокофьева и было много недостатков, но рецепт, выданный Анисимову, и правда сработал. После продолжительного душа, бритья, переодетый в чистое исподнее и ненадеванный вот уже года два костюм, он почувствовал себя новым человеком. И, как Прокофьев и обещал, оказался в его комнате за столом, на котором вместо бесконечных графиков и таблиц была постелена белая скатерть, а на той стояли тарелочки с сухим сервелатом, сыром и икрой из московского спецмагазина, копчёная рыба, буженина, сало с чесноком… На отдельном блюдечке желтел тонко нарезанный лимон. Ординарец внёс кастрюлю с разваренной картошкой, в отдельном судке была тушёная оленина — основной сорт мяса у них на базе. Анисимов аж сглотнул, увидев и, главное, унюхав, всё это великолепие. Сам он в последнее время почти не покидал палаты, в которых держал омег в процессе эксперимента, или на худой конец прозекторской, где потом резал их трупы и спиртовал органы, и питался всухомятку. Прокофьев завёл старый, но вполне ещё работающий патефон, поставил довоенную ещё пластинку Утёсова, зажмурился, как кот на завалинке, и сел на стул. — Ну, садись, садись, Андрюша, да давай с тобой за то, что свиделись. Он разлил по рюмкам коньяк, и они выпили, чокнувшись, словно это была простая русская водка. Анисимов укусил лимончик, скривившись от кислоты, а Прокофьев уже накладывал ему на тарелку московских гостинцев. Они поели немного, и Прокофьев разлил по второй. После четвёртой рюмки внутри Анисимова словно распустили какой-то узел, он ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. — А вот теперь, Андрюша, ты мне рассказывай. А я тебе потом тоже кое-что интересное расскажу. Анисимов ткнулся лбом в руку, потёр его, а потом решил, что терять ему нечего. — Я, Кирилл Алексеевич, умучился уже с этим Солдатом. Сил моих нет. Ведь восстановился, стервец, за пару дней всего, ну да я вам писал, ни лактации, матка как у нерожавшего, живот втянулся. Прямо-таки девственница. Но не течёт. Вот хоть ты тресни, Кирилл Алексеевич. Ему все условия, а он никак. — Та-ак, — протянул Прокофьев. — Не течёт, значит. Ну ладно, про Солдата мы ещё поговорим. А с другими что? Анисимов так отчаянно взглянул на уже ополовиненную бутылку коньяка, что Прокофьев немедленно понял и наполнил рюмки. Они выпили за советскую науку, самую передовую в мире, и Анисимов принялся рассказывать: — Омеги были хорошие, подходящие омеги: возраст, состояние здоровья… За одной я не уследил: солдатня ночью устроила свальный грех, забила девчонку насмерть. Они тут сидят безвылазно, понятно, что появились женщина, да ещё и в течке, они и сорвались… — Это та, что по отчёту с ума сошла? — Она, Кирилл Алексеевич. — Ну, потери всегда бывают, мы не в книжке читаем, а с живым материалом работаем. А остальные что? — А у остальных… Остальных словно сглазили, вот право слово. Первая буквально истекла кровью, что я только ни делал. Бесполезно. Причём на пустом месте: было всё хорошо, и вдруг словно после родов, хлещет и хлещет. И зашить, главное, нечего. Я же отчёт посылал потом, вы видели, наверное. Прокофьев ничего не ответил, только взял кусочек хлеба, положил сверху ломтик сала, лук, сунул в рот и принялся вдумчиво жевать, словно говоря: я слушаю, слушаю. — Может, у неё опухоль уже была, а я проглядел… Но как я мог проглядеть? И как может появиться опухоль за одни сутки? — Может, Андрюша, может… Я тебе сейчас всё расскажу. — У второго остановка сердца. Да что там сердца, там словно весь организм отказался работать. Я и адреналин, и атропин, и непрямой массаж. А толку чуть: помер. В течку впал и помер. Третья умерла через два с половиной часа прямо под капельницей. Я такое раз видел, когда девчонку одну пчела укусила. Анафилактический шок и тю-тю. Тут та же самая клиническая картина. Ну и последний, уж как я на него надеялся. Я и дозировку снизил, и время введения растянул, поначалу всё хорошо шло, а потом как начало его раздувать. Видал я поликистоз, Кирилл Алексеевич, но чтоб такое… — Ты мне скажи, ты выводы какие-нибудь сделал? — Выводы… — Анисимов грустно усмехнулся. — Какие тут выводы… Самцов брать надо, они лучше реагируют. Да и покрепче. — Во-от, — довольно отозвался Прокофьев. — И на другом объекте к такому же выводу прошли. Несмотря на алкогольный туман Анисимов услышал главное. — На каком… другом объекте, Кирилл Алексеевич? Прокофьев, порозовевший, весёлый, словно они тут не смерти несчастных омег обсуждали, подмигнул ему. — Страна у нас, Андрюша, большая… Правительству нужны результаты. И над их получением работаешь не только ты. И твои результаты укладываются в схему. Ты прости, много я тебе не скажу, там секретность ого-го. У тебя есть преимущество: у тебя Солдат. Это такой, я тебе скажу, фактор… Но однозначно понятно одно: гормональный препарат должен соответствовать первому полу омеги. Так что не видать тебе больше девочек на кресле, Андрюша, как своих ушей. Привыкай ходить по мальчикам. От скабрезной шутки у Анисимова покраснели уши, однако содержащееся в словах Прокофьева обещание обрадовало его: — Так другие… — И у других мрут, не переживай. Я вот материал собираю, статистику и прочее… Подожди, получишь его. Без имён, само собой, но медчасть получишь. И омег тебе дадут. — Ну а с Солдатом-то что, Кирилл Алексеевич? — вернулся к своей любимой теме Анисимов. — Солдата-то как заставить потечь? — Не вздумай ничего ему колоть! — предупредил Прокофьев. — Привезут тебе материал для экспериментов. А Солдат это особый случай. Потерпи. — Так не течёт же! — Андрей, ну ты как маленький! — Прокофьев даже руками всплеснул. — У него период течек какой? — Да кто его знает… Он же и не тёк регулярно. — Ну, у прочих омег раз в квартал, так? — Примерно. — А теперь посчитай-ка… После того, как он родил, сколько времени прошло? — Да два года уже! — Не так ты, Андрюша, считаешь. Вы его через сколько заморозили? После родов, я имею в виду. — Ну, неделю спустя. — Во, неделя. А потом миссии у него были… исследования твои. Сколько он без заморозки оставался? В общей-то сложности? — Я… не знаю я, Кирилл Алексеевич. Не считал. — А ты посчитал бы, математик. Месяца три-то наберётся? Или нет? Для него, почитай, и трёх месяцев после родов не прошло. А восстановительный период у всех разный, кому и трёх хватит, а кому и полгода, и больше нужно. Как будто послеродовое не вёл. От упрёков начальника Анисимов устыдился. И правда, о том, что для Солдата время текло совсем иначе, он как-то и не подумал. Он жил день за днём, отмечая в календаре дни, и с тоской смотрел, как утекает время… А для Солдата в криокамере время стояло. — Так что надо его попросту разморозить да подержать. И без тренировок лишних. Пусть себе поваляется, пузо почешет. Как, знаешь, бурёнки, им тоже после отёла время требуется, даже если телёнка отобрать. Ветеринарные сравнения Анисимова коробили, но в словах Прокофьева несомненно был резон. И ещё ему хотелось сложить с себя хоть часть ответственности. — Кирилл Алексеевич, пожалуйста… Вы же его посмотрите? Полностью, и матку, и… — Андрей, да как я до неё доберусь? Она же скрыта наверняка. — Доберёмся, Кирилл Алексеевич, обязательно доберёмся. Я знаю, как. Но я хочу, чтобы вы… — Ладно, ладно, не мельтеши. Уломал старика. Посмотрим твоего Солдата, но завтра. Всё завтра. Давай-ка, налей нам да расскажи, как ты тут живёшь-бытуешь? Книги-то тебе хоть приходят? Знаешь, что сейчас в медицине-то происходит? *** Мышцы Солдата стали эластичней после родов, однако из-за напряжения поддавались под пальцами с трудом. — Будем надеяться, что-то получится, — проговорил Прокофьев, пока Анисимов смазывал вазелином и разрабатывал вход Солдата. — Эх, так хотелось бы перед уходом на пенсию увидеть весь процесс! В прошлый раз только первый триместр да часть второго увидеть смогли, чтоб его. Закончив, Анисимов тщательно вытер Солдата от остатков смазки, потом взял зажимом комок ваты и, обмакнув в стоящую рядом ёмкость с йодом, начал обрабатывать им промежность и анус. На медицинском столике уже аккуратными рядами лежали подготовленные инструменты: зажимы, зеркала, несколько расширителей канала шейки матки разного размера, а главное — шприц с толстой тупой насадкой, наполненный размороженной жизнеспособной спермой Капитана. Нет, никаких надежд на оплодотворение Анисимов не питал (ну, если честно, то совсем чуть-чуть). Сперма нужна ему была для гормональной стимуляции, он планировал ввести её в полость матки, когда они до неё доберутся. Может, и разбудит она заснувшую репродуктивку Солдата. Солдат смотрел в потолок, пошевеливая порой пальцами перехваченных зажимом рук. После того, как он разворотил смотровое кресло, Анисимов заказал особое, похожее на кресло для электротерапии. Массивное, что не своротишь, с широкими подлокотниками, металлическими держателями (слева на всё предплечье), укреплёнными бортами и подголовником с фиксаторами. И всё равно рядом с Солдатом спокойно Анисимов себя не чувствовал. А вот Прокофьев, похоже, обрадовался. Заворковал буквально, как только Солдата привели, принялся его осматривать и оглаживать, похлопал и по спине, и по груди, а как приказал раздеться, так сразу полез мять живот, соски, нагнул и осмотрел проход. — Поразительно, Андрюша, как ты и говорил: если не знать, то целочка как есть. Сейчас в него заглянем, всё ли у него внутри такое же девственное. Солдат без охоты сел в кресло, задрал ноги и с тех пор лежал, думая о чём-то своём, солдатском. А Анисимов медленно пробирался к его скрытой пока что в недрах прямой кишки матке. Приходилось раздвигать ткани, искать малозаметную выпуклость слизистой складки, буквально вскрывать её. Солдат дёргался, вертел задницей и раздражал Анисимова, у которого на переносице от напряжения выступила испарина. Наконец он сумел аккуратно сдвинуть слизистую, пробраться под неё и подцепил шейку матки. Пулевыми щипцами захватив переднюю губу шейки матки, он начал подтягивать её ближе к клапану, пока зев не показался в проходе. Прокофьев уже держал наготове следующий расширитель и, как только Анисимов вытащил предыдущий, протянул его ему. Работать нужно было быстро, чтобы внутренний зев не успел сократиться. Они растянули Солдата по максимуму, чтобы освободить место для инструментов и работы. На его шипение и стоны давно уже никто не обращал внимания. У них в разгаре был важнейший эксперимент. Анисимов потратил часть спермы, чтобы оросить область вокруг шейки матки. Слизистая словно впитала её, ничего не растеклось, капли быстро исчезли. Он медленно, осторожно ввёл тупую трубку в шейку матки, преодолевая сопротивление мышц. На вид матка была как новенькая, даже поразительно. Анисимов пожалел, что нельзя засунуть сюда фотоаппарат и сфотографировать на будущее. Не поверит же никто! Но пока фотоаппаратов достаточно маленького размера не придумали, приходилось довольствоваться памятью, описывать и зарисовывать. У него затекла рука, пока он медленно, по миллиметру, вдавливал поршень шприца, вводя сперму. Создавалось впечатление, что организм Солдата реагировал на неё, заметно было по тонусу мышц, по напрягшимся бёдрам, по начавшейся выделяться смазке — не такой обильной, как во время течки, но всё же её было куда больше, чем обычно. Наконец поршень дошёл до конца. Анисимов вытянул шприц и с облегчением вздохнул, крутя рукой в кисти, чтобы расслабить её. Только потом он наконец посмотрел Солдату в лицо. За последние двадцать минут, пока они вводили сперму, тот поменялся на глазах. Щёки порозовели, шея покрылась красными пятнами, волосы на висках и лбу липли к покрытой испариной коже. Солдат глубоко дышал. А ещё у него стояло, стояло так крепко, что Анисимов аж руки потёр. Кажется, у них ещё и проба семенной жидкости Солдата будет без особенных усилий. Он переглянулся с Прокофьевым. Старик тоже отметил реакцию подопытного. — Вот это я понимаю ответ, — удовлетворённо заметил тот. — Вот что природа-то матушка делает. Пошло дело! Он похлопал Солдата по голому, больше не покрытому мурашками, а неожиданно горячему бедру, и принялся стягивать резиновые перчатки. Анисимов, уже наученный горьким опытом, что доверять Солдату в таком тонком деле, как течка, нельзя, запрещал себе радоваться. И всё же выглядел тот многообещающе. Они оставили его на сорок пять минут в кресле и, только удостоверившись, что ничего не вытекает и нет признаков ни шока, ни сердечной недостаточности, отправили обратно в камеру. Прокофьев похлопал Анисимова по плечу. — Ну вот видишь, а ты говорил, — сказал он так, словно реакция Солдата была только его, профессора Прокофьева, заслугой. Анисимову захотелось его стукнуть, но такого он позволить себе не мог. — Я доложу товарищу Берии, что эксперимент идёт как надо и есть надежда на замечательные результаты. Готовься получить премию, Андрюша. *** Анисимовa разбудил суматошный, никак не желающий утихать стук в дверь. Приглушённо ругаясь, он потянулся к ночнику. По небольшой, скудно обставленной комнате разлился блеклый жёлтый свет, и, потирая заспанные глаза тыльной стороной ладони, он сел на койке, сунул ноги в тапочки и шаркающей походкой отправился открывать дверь непрошенному ночному гостю. Обнаружился за ней один из техников — всклокоченный, с вздымающейся как после бега грудью и блестящими в полутьме коридора глазами. Анисимов разом выпрямился, поняв, что, что бы ни случилось, дело было важным и не терпящим отлагательств. — Андрей Эдуардович! — выпалил техник — Солдат… — Дыхание переведи, — приказал Анисимов. — Что Солдат? — Потёк, Андрей Эдуардович! *** Вызванная, считай, искусственно течка и взбесившиеся гормоны плохо сказались на настроении Солдата. Он рычал и огрызался, когда его вели на осмотр (усаживать в кресло пришлось чуть ли не силой, и Анисимов ещё раз порадовался новым усиленным креплениям), и ничуть не подобрел, оказавшись в комнате для подготовки. Впрочем, и сам Анисимов был на взводе. Ему ужасно хотелось поджарить блядскому омеге мозги, а после как есть швырнуть Капитану. Но он не мог рисковать результатами программы, и без того висевшей на волоске. От неё зависела его собственная шкура, так что плевать Анисимову было, сколько будет говниться Солдат: без начинки он от Капитана не уйдёт. Когда машину, подготавливающую его к вязке, отключили, и к Солдату приблизились, чтобы отцепить от скамьи, тот вновь злобно огрызнулся. Анисимов не выдержал. Махнув рукой техникам и шагнув к Солдату, он схватил его за волосы и резко дёрнул, заставляя вскинуть голову. Солдат дёрнулся, сотрясая аппарат, и низко зарычал, зло уставившись на него серыми глазами. — Слушай сюда, — тихо проговорил Анисимов. — Сейчас тебя отведут к альфе, где ты либо прекратишь строить из себя целку и раздвинешь ноги сам, либо тебе их будут держать всей базой. Адреналина захотелось? Я тебе его обеспечу, будь уверен. Солдат по-прежнему был напряжён, однако прекратил рычать и в подчиняющимся жесте опустил взгляд. — То-то же. Как я и сказал, сейчас тебя отведут к альфе. Твоя миссия — приложить все усилия, чтобы он эякулировал в тебя как можно больше раз. Задание понятно, Солдат? Омега несколько секунд просто смотрел на него, однако потом едва заметно кивнул. — Тогда вперёд. Пора размножаться. *** Основным чувством, которое испытывал Капитан, была глубокая всепоглощающая ярость. Он с трудом собирался с мыслями, приходя в себя на металлическом столе, дрожа от холода, терпя непонятные и малоприятные процедуры, но ярость обычно просыпалась ещё до того, как он узнавал, для чего его разбудили. Бывали факторы, которые усиливали её. Он никак не объяснял их себе: вообще его существование было сродни жизни бабочки-однодневки, которая не задумывается о том, что было, что будет и живёт сейчас. Капитан тоже жил сейчас. Бесился сейчас. При этом спроси его кто: ну чего ты с ума сходишь? И он не нашёл бы ответа. Казалось, внутри него гигантская просто дыра, из которой тянет ледяным холодом и тоской, и жить ему спокойно, послушно, как желали бы того его кураторы и командиры, просто невозможно. Время от времени ему приводили людей — хрупких, по сравнению с ним, напуганных, очень послушных. Они раздражали почему-то именно своей послушностью и податливостью. Раздражали их запахи — неприятно сладкие, удушливые. Эти запахи путали и мешали его мысли, которые и так не отличались чёткостью. Подобные люди были отвлекающим фактором. Их называли омеги, и Капитан ненавидел омег. Альф он тоже ненавидел, они не позволяли ему делать то, что хотел он сам. Беты просто вызывали раздражение. Сейчас Капитан ощущал, что что-то произойдёт. Ему с утра было плохо — жарко, душно, неловко, между ног горело и пульсировало, и хотелось избавиться от этого жара, но почему-то нельзя было делать этого самому или позволить кому-то прикоснуться к себе. Капитану хотелось одновременно забраться в угол, сесть и обхватить себя руками, чтобы стать маленьким и незаметным, и одновременно ему хотелось кидаться на решётку, дотянуться до одного из расхаживающих перед ней альф (а лучше до парочки сразу) и порвать им глотки. Капитан ударил себя в живот, ненавидя поселившееся в нём сосущее чувство пустоты. В этот момент открылась дверь, отделявшая проход к клетке, где его держали, к широкому коридору, по которому его водили в другие помещения или наружу. Сквозь открывшуюся дверь пахнуло резким сладковатым, но не приторным запахом. С отзвуками ели или сосны, чуть горьким и свежим. Запах исходил от человека — омеги, пришло вдруг изнутри Капитана, которого ввели внутрь. Человек ступал тяжело, дышал шумно и в горле у него едва слышно клокотало: Капитан слышал этот звук, хотя для остальных он был, вероятно, незаметен. Омегу сопровождали два охранника и мерзко вонявший человек в белом халате. Не военный. Врач. Капитан терпеть не мог врачей, а этот был вообще особенно мерзким. От него пахло разными омегами и кровью. Запах был слабый, но был, сохранился, вероятно, на одежде, сколько ни стирали её. Однако естественный аромат приведённого омеги перебил все прочие запахи. Казалось, он ударил в лицо, как яркий свет, почти осязаемый, и впервые за последнее время Капитан почувствовал, что ярость уступает место другому, незнакомому чувству. Ему захотелось, чтобы омега оказался поближе, чтобы он позволил обнюхать себя, попробовать себя на вкус, позволил... Капитан вдруг понял, что хочет покрыть его, нагнуть и подчинить, придерживая за плечи, вцепившись в загривок. Дёргать за отросшие волосы, сгибать и вонзаться внутрь, глубже, сильнее. И одновременно не позволять никому больше даже приближаться. Капитан хотел обладать им во всех смыслах, какие только были доступны его затемнённому сознанию. — Пошёл, — рявкнул один из альф-охранников. Он дышал, раздувая ноздри, и явно еле себя сдерживал. Омега дёрнулся, повернул голову и зарычал. Его глухой голос как эхо в ущелье отозвалось внутри Капитана, ощутившего внезапно, что дыра внутри уменьшается. Словно присутствие омеги позволило ей, наконец-то закрыться. Лязгнула первая решётка. Раньше её не было, а теперь подойти к клетке просто так было невозможно. Омегу втолкнули за неё, после чего мгновенно захлопнули дверь. Тот обернулся, схватился за прутья, тряхнул их. Теперь Капитану были видны его спина и задница. На спине кожа покраснела и выглядела повреждённой, словно её долго тёрли или царапали. Зато ягодицы поблескивали естественной смазкой, и запах от них шёл просто одуряющий. Капитан и сам не заметил, что стоит со своей стороны решётки, трясёт её и рычит. Заметил омега. Обернулся, уставился в лицо светлыми глазами, зрачки которых сузились до крошечных точек, несмотря на то, что свет был неяркий. Капитан вдруг перестал трясти прутья, замер, глядя в эти безумные светлые глаза. Омега тёк. Это было настолько ясно, что Капитану не нужно было даже искать слов. И омега тёк для него, не как другие, слабые и пугливые. Этот омега был сильный, равный ему. Овладеть им было сродни хорошему бою. Капитан желал этого омегу, желал ощутить под собой. И даже — эта мысль была странной — над собой. Он был готов склониться перед ним, если бы омега этого потребовал. Звякнув, разделявшая их решётка уползла в сторону. Капитан медленно шагнул ближе. Омега оскалился и низко зарычал, пригибая голову. Капитан утробно рыкнул в ответ, снова шагнул вперёд. Омега вдруг замер, смотря куда-то ниже лицa Капитана. А после неуверенно потянулся пальцами к белёсому шраму на груди чуть ниже ключицы. Пальцы коснулись пылающей кожи, и Капитану показалось, что шею прошибает импульсом электрического тока… *** 1944 Стив стоит, опершись руками о стол и пытаясь унять клокочущую внутри ярость. — Стиви? — слышится от входной двери неуверенный голос Баки. — Не знаю, видел ты или нет, — глухо произносит Стив, — но в газете появилась заметка, где говорится о моей якобы помолвке с Пегги. Я обратился к сенатору Брандту… попросил организовать интервью или вроде того. Хотел официально всё прояснить, чтобы прекратить эти глупые сплетни. — Он переводит дыхание, сдерживая ярость в голосе. — Мне отказали. Ведь символ нации не может быть женат на мужчине. Американцам нужен пример для подражания — традиционная семья из мужчины и женщины. Баки медленно, словно нащупывая путь, подходит ближе. К его природному нежному запаху всё ещё примешивается резкая химическая нотка: после плена в Крайшберге и перерыва в приёме подавителей врачи не рискнули вновь сажать его на препараты, и цикл течек всё ещё восстанавливался. После Крайшберга Баки замкнулся в себе и стал каким-то дерганным. Невооружённым взглядом было видно, насколько тяжело и болезненно он переживает, и единственное, чем Стив мог помочь — просто быть рядом. Он подозревал, что дело не только в пребывании в плену и экспериментах Золы, но и преображении Стива, но спросить не мог. Их жизнь буквально перевернулась с ног на голову за слишком короткий отрезок времени, так что времени на рефлексию не хватало, но порой ночами Стиву слышались тихие всхлипы и стоны Баки. Тогда он просто пододвигался ближе, обхватывал руками и утыкался носом в ямочку между ключиц или лопатки, как делал ещё в их бруклинской спальне. Иногда это помогало. Иногда Баки начинал биться в его руках, просыпался и, дрожа, уходил куда-то, прося не приближаться нему. Почти два месяца они приспосабливались к новому миру и учились жить по его правилам. Пока у Баки не началась течка. И только тогда Стиву показалась, что между ними рухнула некая стена, невидимый барьер, который невозможно было просто протаранить и никак не получалось обойти. — Знаешь, раньше мне уже задавали такие вопросы. Но каждый раз кто-нибудь вмешивался, не позволяя мне ответить так, как хотел бы я сам. Я не придавал этому значения, думал, что так они заботятся о моей личной жизни. Идиот, — грустно усмехается он. — Всё дело было в том, что облигации лучше продавались, когда люди думали, что я свободен. Баки останавливается за спиной Стива; тот чувствует его присутствие, которое было большим, чем просто запахом или ощущением тепла. Скорее, некое чувство близости и спокойствия, которое охватывало Стива, когда Баки был рядом. Словно бочку жира плеснули в бушующие волны, и на некоторое время они улеглись. — А может… — Баки кусает нижнюю губу. — Может, ну его, Стив? Какая разница? Пусть думают, что хотят, главное, что мы с тобой знаем. И мои родители. Какое нам дело до прочих? Стив, обернувшись, хватает Баки за плечи и крепко встряхивает, не рассчитав новую силу. Зубы Баки лязгают, когда его голова мотается взад-вперёд. — Ты — не грязный маленький секрет, который я буду держать под замком и доставать поздно вечером, когда никто не видит. Ты — мой партнёр. Моя пара. Или ты собираешься стоять на обочине и махать флажком, пока они повезут меня в открытом лимузине? А они обязательно меня повезут, уж поверь. И я хочу, чтобы ты был рядом со мной, и все знали, кто ты. Чтобы мы могли спокойно жить, работать, наконец, создать полноценную семью... — Я… я не знаю, Стив, — тихо проговаривает Баки. — Я боюсь строить планы и загадывать наперёд. Когда мы поставили друг другу метки, я думал, что скоро мы оба найдём нормальную работу, сможем переехать в квартиру получше, а через год-полтора… — Баки замолкает ненадолго. — ...я рожу нам ребёнка, и тогда всё будет по-настоящему идеально. Но когда всё шло по плану? Сейчас я даже не уверен, что принесёт завтра. Доживём ли мы до завтра… Стив чувствует, как сжимается сердце. Хоть Баки никогда и не говорил, но Стив прекрасно знал, что он никогда не хотел идти на войну. И знал, насколько важны были для Баки семья и дети. Видел нежную улыбку Баки, когда тот смотрел на играющих ребят на улице или когда возился с младшими сёстрами и братом, и всегда ненавидел себя за то, что не мог дать ему то, что он так хотел. Но после войны… после у них наконец-то будет шанс. Стив ловит ладонью левую руку Баки, подносит ко рту, мягко прижимается губами к выступающим на тыльной стороне ладони венам, к костяшкам, а потом — к тонком золотому ободку на безымянном пальце. Собственное кольцо Стива висит на цепочке у него на шее и сейчас скрывается под рубашкой; ему пришлось снять его перед экспериментом Эрскина, а после оно просто не налезло на его новую, увеличившуюся в размерах руку. Но Баки всегда носил обручальное кольцо с той же гордостью, с какой не скрывал воротником метку Стива на шее. Стиву недоставало знакомой, родной тяжести на пальце. Он мог бы купить новое, но не хотел расставаться с тем самым, которое Баки надел на него годы, да почти целую жизнь назад. — После этой миссии я расскажу о тебе всей Америке. На завтрашней миссии мы поймаем Золу, а после откроемся. — Стив шагает к Баки, обхватывает ладонями узкую талию. Баки вскидывает взгляд, положив руки ему на плечи, и Стив вновь думает о том, как это странно: Баки теперь ниже его. — А потом закончится война. Я чувствую, уже вот-вот. Мы с тобой можем переехать куда-нибудь за город, где не будет никого, кто может нам помешать, купить красивый маленький дом, как ты всегда и мечтал. Я мог бы повесить на заднем дворе качели для нашего ребёнка... — едва слышно шепчет он, прислонившись лбом ко лбу Баки и слыша, как ускоряется его сердцебиение. Стив чувствует, как Баки жмётся ещё ближе, утыкается лицом ему куда-то в шею и обнимает так крепко, насколько хватает сил. Раньше у Стива, наверное, хрустнули бы рёбра, но теперь Баки больше не нужно сдерживаться. Стив заводит руки ему за спину и притискивает к себе. — Я так тебя люблю, Стиви, — глухо шепчет Баки, и Стив утыкается носом ему в макушку, вдыхая родной запах своего омеги, и закрывает глаза. *** Стив врывается в штаб и мечется по небольшому помещению. Кожа кажется липкой от пота, дыхание со свистом вырывается из приоткрытых губ, пока он, не обращая внимания на застывших позади штабистов, лихорадочно обыскивает ящики, шумно сшибая на пол попавшиеся под руку мелкие предметы. Найдя, наконец, карту, Стив дрожащими руками разворачивает её, едва не разорвав, и расстилает на столе. Под ботинком что-то хрустит, но он не обращает внимания. — Здесь, это здесь, — тычет он пальцем в серые и коричневые полосы, обозначавшие горную гряду и ущелья, — нужно прямо сейчас отправить поисковые отряды и медиков, — выпаливает он так быстро, что едва можно разобрать. Он не видит, как скорбно переглянулись за его спиной Пегги и Говард Старк, а потом второй решительно шагает ближе. — Стив… тебе нужно успокоиться… Он пытается коснуться плеча Стива, но тот лишь отмахивается от него. — Нет времени. Сможешь отправить самолёт? Нужно найти его, нужно… — Стив, я понимаю, ты ещё не осознал… — снова пробует Старк, но Стив вдруг резко разворачивается, пихает к стене и сжимает рукой горло. — Чего ты ждёшь?! Он там, раненый, замёрзший, он… он… На последней фразе его голос срывается. Пегги мягко, но уверенно оттесняет его от Старка. Тот, закашлявшись, потирает рукой шею с красными отпечатками, а Стив, словно безумный, трясёт головой. — Нужно найти его, нужно найти… Он хотел спрыгнуть за Баки. Чёрт, он не мог оторвать взгляда от наполненных страхом глаз, пока его омега цеплялся за поручень, и от становившейся всё более мелкой фигурки, стремительно падавшей в пропасть, и он хотел, собирался последовать за ним. Но пальцы словно парализовало. Он не мог даже пошевелиться, до онемения стискивая пальцами металлический край дверного проёма, не мог даже понять, что нужно сделать, как подать мозгу сигнал разжать руки. Он должен был, должен... Пегги обхватывает его руками, утешающе обнимая, и Стив, не выдержав, утыкается ей в макушку, боясь, что не выдержит и прилюдно разрыдается. *** Направляя самолёт в океан, Стив думает только о том, что скоро они с Баки снова будут вместе. *** Солдат не понимал, что произошло. В голове мелькали обрывки образов, цельные и в то же время разрозненные, как строки газетного текста, набранные из металлических литер и теперь распавшиеся на отдельные буквы. Его зовут… его зовут… Солдат тряхнул головой. Внезапно его захлестнуло злостью на собственные непонятно из-за чего расшатавшиеся нервы. У него было задание. Его куратор дал ему чёткое задание. Его миссия. Его предназначение. Его создали, чтобы подчиняться. Он должен был выполнить её. Должен. Этот странный альфа — его задание. Осознав, что всё также продолжает касаться шрама под ключицей замершего, склонившего голову набок альфы, Солдат отдёрнул руку и шагнул вперёд, тесня его к лежащему на полу матрасу. Как ни странно, альфа даже не подумал сопротивляться. Шагнул раз, другой, даже не оборачиваясь, а потом Солдат ловко подсёк его и уронил на матрас, из которого взметнулось облако пыли. Альфа даже не вздрогнул, по-прежнему глядя ему в глаза. Солдат оседлал его, потёрся животом о член, твёрдый и горячий, а потом, приподнявшись, направил его в себя. Подготовленный проход раздался, принимая альфу разом до твёрдого узла в основании. Солдат сразу задал темп, пользуясь преимуществом позиции сверху. Альфа казался на удивление послушным, даже покорным, он поддерживал и подмахивал, но не пытался изменить ни позу, ни скорость. Раз за разом взгляд Солдата невольно возвращался к шраму под ключицей. Было в нём что-то невероятно притягательное, словно хорошо знакомое и важное, но забытое. Если бы только он мог вспомнить… Однако поднявшийся внутри жар помешал ему сосредоточиться. С каждым толчком члена он, казалось, приподнимался над землёй, теряя связь с реальностью. Ему всё труднее стало удерживать ритм, и альфа, похоже, это почуял. Он легко перевернул их обоих, навалился сверху, закинув ноги Солдата себе на предплечья, и теперь принялся вбиваться жестко и быстро, пока ещё не совсем вздувшийся узел позволял ему размашистые движения. Но вскоре ему пришлось умерить амплитуду, даже готовый к совокуплению вход Солдата, размягчённый многочасовой подготовкой, не позволял узлу свободно выскальзывать. Альфа начал двигаться короткими, мощными толчками, и Солдат почувствовал, как с каждым разом головка его члена неприятно давит на шейку матки, слишком чувствительную и раздражённую после осмотров и процедур. Быстрые, пульсирующие вспышки боли где-то глубоко внутри перебивали удовольствие от наполненности и растянутости. Солдат попытался положить ладонь на бедро альфе, чтобы слегка отстранить его, однако тот отбросил его руку и с рыком навалился, шире расталкивая ему ноги и, кажется, проникая ещё глубже. Солдат заскулил, но звук затерялся между шлепками тел, хлюпаньем естественной смазки и довольным порыкиванием альфы. К счастью, ему не понадобилось много времени: он вдруг заторопился, хотя, казалось, быстрее двигаться просто невозможно физически, притиснулся бёдрами к промежности Солдата, запрокинул голову, скаля зубы, и Солдат почувствовал как каменеет его член, а следом начинает пульсировать. Внутри было слишком жарко, распалено и течкой, и долгим массажем, поэтому Солдат не ощущал, как семя течёт внутрь. Альфа дёрнулся, попытался вытащить член — Солдат зарычал. От этого движения внутри он сам для себя неожиданно бурно кончил, излившись себе на живот. Альфа мазнул по лужице пальцами, понюхал, улыбаясь, а потом растёр Солдату по груди. Потом мазнул ещё раз и принялся втирать в собственную кожу, словно помечая их обоих одинаковым ароматом. Потом, прекратив попытки расцепиться, он тяжело навалился на Солдата, устроил голову на его плече и замер, тяжело дыша, успокаиваясь после первой безумной гонки. Которых впереди было ещё немало. *** Альфа оказался ненасытным и выносливым. Стоило узлу достаточно опасть, чтобы они смогли расцепиться, как он поворачивал Солдата, лез ему между ног, принимался вылизывать, щекоча упрямым длинным языком, и у Солдата вставало немедленно и не опадало, пока альфа не брал его снова, пока не вязал его и не накачивал собственным семенем. Солдат давно потерял счёт их совокуплениям. Ему мешало одно: в голове постоянно зудела какая-то мысль, похожая на досадливого комара. Он никак не мог ухватить её, но она лезла и лезла, особенно в перерывах между вязками, и Солдат не понимал, что именно должен вспомнить. Альфа казался ему знакомым, словно они встречались когда-то очень-очень давно, а потом не виделись много лет, и вот теперь он смотрит на человека и знает, что уже видел его, но где, когда, при каких обстоятельствах — непонятно. Особенно сильно это ощущение давило на него, когда альфа оказывался сзади, и Солдат его не видел, но чувствовал и обонял. Тогда вокруг вдруг начинал шуметь лес и пахло хвоей, или раздавался звук полотна, трепещущего на ветру, или слышался скрип рассохшихся досок. Откуда приходили эти звуки и запахи было неясно, и ещё менее понятно было, что они означали. Сбив первый жар, альфа стал вести себя спокойнее, осмотрительнее, больше тёрся о Солдата, облизывал его, урчал то в спину, то в живот. Поразительно, но ни одно из этих действий не вызывали в Солдате раздражения, наоборот, ему это нравилось. Он наслаждался этим контактом, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Казалось, никто больше не сможет рассоединить их, они сплелись воедино, сцепились навсегда. И как всегда, это чувство оказалось абсолютно обманчивым. Альфа брал его сзади, и Солдат почти мурлыкал, уткнувшись в матрас, так хорошо ему было под тяжёлым горячим телом. Альфа игриво прихватывал кожу на его загривке, подёргивал за волосы, скользил губами туда, где у самого Солдата был старый смазанный шрам, полученный неизвестно когда и где. Солдат выгнулся, стараясь подставиться так, чтобы член альфы стимулировал внутри самое чувствительное местечко, и в этот момент альфа вдруг укусил его, укусил сильно, болезненно, но от этого укуса по телу потекла волна чистого удовольствия, словно его разом впрыснули в самую крупную вену, заменив кровь текучим экстазом. Солдат — нет, Баки — прогнулся сильнее, толкнулся выше, открываясь для Стива, и закричал: — Стив! Стиви! Ещё, Стиви, пожалуйста-а… Стив выдохнул, издав какой-то удивлённый звук, отпустил его шею и крепче вошёл в него… Лязгнули решётки, раздались голоса, неясные сквозь алое марево возбуждения, а потом вдруг случилось страшное: кто-то рванул Стива, пытаясь забрать его у Баки! Он не мог, не мог этого допустить! Не сейчас, когда он только обрёл его, только вспомнил… Электричество сковало его тело болью, лишив способности думать и дышать, разом вышибив дух, стиснув сердце костлявой смертельной хваткой. У Баки даже не было сил, чтобы застонать, так силён был удар, но при этом ему досталась только часть, а основное принял на себя Стив, из чьей спины торчали заострённые электроды. Его сдёрнули с Баки, и Стив опрокинулся, закатив глаза. Он попытался подняться, но его уже тащили прочь, а несколько человек в вонючей грубой униформе навалились на Баки, удерживая на месте. Он закричал протяжно и горестно, и Стив отозвался полузадушенным рычанием, в котором слышались намёки на членораздельные слоги ("Они опять лишили тебя речи!"), а потом Баки уже ничего не видел. Его ужалило что-то в ногу, и вскоре он провалился в темноту, где не было ничего. *** Он пришёл в себя в привычной камере, одетый в штаны и рубаху навыпуск, ничком на знакомом комковатом матрасе. Он был один. И — вот досада — он был начисто вымыт. Ни грана запаха Стива не осталось на его коже. От одежды остро воняло хлоркой, от матраса — мочой и застарелым потом, камера пропахла одиночеством и страхом. Они снова попытались вытравить из него Стива. Баки положил ладонь на шею, чувствуя припухшую метку под ладонью. Стив её обновил. Даже не помня, кто такой Баки и кто он сам, он обновил её не задумываясь, смешал свою слюну с его кровью. Баки жалел только, что у него не было времени между тем, как он вспомнил и вбежала охрана, и не успел укусить Стива в ответ. Он был уверен, что это помогло бы тому вспомнить… Хотя его наверняка уже обнулили. Интересно, почему они не сделали этого с самом Баки? Почему он всё ещё помнил себя и Стива, а не превратился обратно в послушного солдата? И тут по его телу холодом прокатилось осознание того, что с ним сделали. Что сделали с ними обоими. Их заставили повязаться, вызвав предварительно у Баки течку. Они сделали всё, чтобы Баки забеременел. Опять. Как в прошлый раз. Он прикусил живую ладонь в том месте, где начинался большой палец, чтобы подавить крик. Он не хотел. Не хотел! Они не имели на такое права! В первый раз он вполне неплохо перенёс беременность, но тогда рядом был Стив. Тогда Баки ещё не помнил собственного имени, но знал, что в безопасности, что с ним — его альфа, всегда готовый защитить его и ребёнка. Теперь же Баки был лишён так необходимой ему заботы и поддержки. Внезапно вспыхнувшая мысль о грядущих родах вызвала озноб. Теперь, когда воспоминания всплыли и прояснились, Баки вспомнил всё: панический страх, жгучую боль, манипуляции внутри тела, собственный сорванный от криков голос. И раздражённого врача, который вёл себя так, словно Баки был виноват в своём положении. Как будто он хотел всего этого. Хотел. Но давно. И не так. И не при подобных обстоятельствах. И всё же снова. Конечно, ему придётся сделать это снова. Но он не хотел этого больше. Не хотел ужасных осмотров, не хотел ходить беременным, не хотел рожать в боли и унижениях, но больше всего не хотел, чтобы его ребёнок попал в руки Гидры. Баки сунул руку под рубаху и положил её на подтянутый, мускулистый и плоский живот. Вероятно, там, под его ладонью, уже произошло чудо зарождения новой жизни. Он не мог. Он должен был защитить своего ребёнка. Любым способом. Баки сжал руку в кулак. Один сильный удар, и, вероятно… Рука дрожала. Наконец он разжал пальцы и закрыл ладонями лицо, чувствуя на щеках горячую влагу. Слёзы — ещё один признак. В тот раз его тоже постоянно тянуло всплакнуть. Инстинкты — сильная штука. Может, он и зря переживает. Может, течка обойдётся без последствий. Его тело не подавало никаких дополнительных сигналов, Баки чувствовал себя так же, как и обычно. Незащищённая вязка — ещё не гарантия беременности. Нужно не паниковать и не впадать в истерику, ведь ничего ещё не известно. Но что-то внутри него кричало, что всё получилось так, как они хотели. И как не хотел Баки и, наверняка, Стив, если бы ему только дали шанс всё вспомнить. Баки лёг, свернувшись калачиком, защищая себя, словно обернулся вокруг того, что через много месяцев должно было стать их со Стивом ребёнком. Он не мог причинить себе вред, всё внутри него противилось этому. От одной мысли намеренно ударить себя ладони становились влажными от пота и накатывала паника. Но это ведь не значило, что другие не могут. Всего-то и надо… Баки снова сел и посмотрел на дверь. Прислушался. Обычно он старался не обращать внимания на звуки за дверью, иначе невозможно было терпеть, слыша каждый шаг, шарканье, покашливание, шорох одежды… Его улучшенный слух различал все подробности. Но что ему до них было? Однако сейчас они были ему нужны. Нужно было найти кое-кого. Баки подошёл к двери камеры и прислушался. Охранники были где-то там, не совсем перед дверью, а дальше, но они должны были услышать его. Теперь нужно было раздразнить их достаточно. Баки поднял левую руку и гулко стукнул в дверь. Потом ещё и ещё раз. Потом принялся выколачивать ритм. И, наконец, раздались шаги. Баки на секунду будто посмотрел внутрь себя: “Прости. Так будет лучше.” Потом заорал: — Сталин — дурак! Сталин — козел! Да здравствует капиталистический рай! Долой социализм! Почему именно это, он и сам не мог сказать, но это сработало. Загремели ключи, Баки отскочил на середину камеры. Влетел разъярённый охранник, явно не подумавший о технике безопасности. Баки склонил голову, принял полубоевую стойку и двинулся на него, растопырив руки. Он не ожидал, что тот выхватит из кармана свисток и засвистит в него отчаянной трелью. Немедленно раздались шаги, и в камеру влетели ещё несколько солдат. Баки сделал несколько ложных выпадов, задел одного по касательной, следя за тем, чтобы не ранить по-настоящему, и, наконец, на него посыпались удары. Он не сопротивлялся. Даже когда его уронили на пол и принялись пинать ногами. Он не пытался прикрыться, хотя каждый удар в живот сопровождался острой мучительной болью. Ударов было столько, что он потерял им счёт, а потом от двери донеслось: — Что тут такое? Пилипенко! Копылов! А ну отставить! Тяжело дыша, солдаты перестали пинать Баки, позволив ему наконец свернуться клубочком, и разошлись. На пороге стоял лейтенант, Петров, кажется. Или Петревский. Петровский. А может, просто Петя. Наверняка начальник смены. — Вы тут охренели вконец? — брызгая слюной, заорал лейтенант. — Что за побоище? Копылов! Тебя спрашиваю! — Так товарищ лейтенант! — взвился Копылов. — Эта сволочь оскорбляла советскую власть, в рот ей ноги! Это же… Это же… Он кричал про капиталистический рай! Он… Он самого... — Да хоть про рай… — начал лейтенант, но в этот момент живот Баки скрутила настолько сильная судорога, что он не удержал стона. Похоже, что-то такое лейтенант знал, потому что немедленно наплевал он на Копылова с его объяснениями и посмотрел на Баки. — Немедленно в больничку! — скомандовал он. — Да не вздумайте бить! Оттащите так. Насчёт дисциплинарных последствий мы ещё поговорим. А сейчас живо! Баки смутно запомнил, как его волокли по коридору. Всё болело, голова, руки, спина, но сильнее всего было больно в животе. И от этого он испытывал одновременно тоску и радость. Возможно, ему всё же удалось избавить их с ребёнком от месяцев и месяцев мучений. А того и от всего, что могла уготовить тому Гидра и советское правительство. *** Разбуженный Анисимов посылал солдат таким забористым матом, что даже Баки вяло удивился. Он лежал на кушетке, на которую его сгрузили, и не сопротивлялся. Анисимов приказал раздеть его, выдал очередную тираду, увидев багровые кровоподтёки по всему телу, а потом Баки швырнули в ненавистное кресло с держателями для ног. Он провёл в нём довольно долго. Приходил второй врач, с седыми волосами. Они обсуждали варианты, Баки слышал “зашить” и “чистка”. Постепенно боль успокоилась. Через какое-то время ему позволили встать с кресла и отдали одежду. — Похоже, обошлось, — пояснил ему седой врач. — Ай-яй-яй! Нельзя так себя вести. На сохранение захотел? Могу быстро организовать уютную кроватку с ремнями. Баки уже понял, что его тело опять поступило по-своему, не сбросив плод. Если тот был. Теперь ему оставалось только ждать. *** В наказание его до вечера не кормили, но, когда принесли невкусный ужин, он с трудом запихнул в себя половину. Выпил подслащенный чай, зажевав ломтём серого хлеба. И снова лёг. На следующее утро его стошнило не до конца переваренным вчерашним ужином. На лице выступила испарина, жирной плёнкой покрыв лоб и крылья носа, волосы липли к щекам. Баки мимолётом глянул на содержимое и без того не слишком чистого старого унитаза, и его опять вывернуло, на этот раз желчью. Тяжело дыша, он крепко зажмурил глаза и прижался лбом к холодному краю. Вскоре задребезжала дверь камеры: за ним пришли охранники. Идя по коридору, Баки уже знал, зачем и куда его ведут. А ещё он знал, что они обнаружат. Понял ещё до того, как его начало тошнить. Он был создан так, чтобы выдавать максимальный результат, и вот он. Он судорожно пытался сохранять если не положительный настрой — какой уж там! — то хотя бы спокойствие, пока его вели в смотровую. Но он с трудом сдержался, когда оба врача начали поздравлять друг друга с достигнутым результатом. Баки забеременел, и они с нетерпением ждали развития событий. Он только понадеялся, что его оставят в покое на некоторое время. Или обнулят. Сейчас он не отказался бы от возможности всё позабыть. Но, похоже, никто не собирался отправлять его в кресло. Его просто посадили в камеру под постоянное наблюдение. Окошечко в двери не закрывалось, за дверью установили пост, и солдаты регулярно заглядывали, проверяя, чем он занимается. Баки лёг на матрас и сделал вид, что заснул. Но он не спал. Он искал выход и не находил. Ему очень нужен был Стив. *** Анисимов в очередной раз убедился, что доверять этому проклятущему омеге нельзя ни на секунду. Сколько усилий было затрачено, а всё чуть прахом не пошло. Он был уверен, что омега сам спровоцировал нападение, и сейчас Анисимов размышлял, как сделать так, чтобы не причинить тому особенного вреда физически, чтобы не вызвать выкидыш, но наказать при этом примерно и разом отбить желание повторять подобное в будущем. Идею ему подал один из военных кураторов Капитана, который привёз того обратно на базу и ругался в столовой, что тот с трудом поддаётся контролю и норовит делать то, что хочет, а не то, что нужно начальству. Недавно Солдата наказывали перед Капитаном, чтобы показать тому, что за его провалы достанется другому. Кажется, подействовало, по крайней мере, не было больше таких вспышек, как раньше, хоть Капитан и продолжал говниться по поводу и без оного. Если это работает с Капитаном, то почему бы не попробовать повернуть острие против своего Солдата? Анисимов дождался конца обеда и подкараулил командира в коридоре. Идея тому пришлась по вкусу. Они встретились вечером, обсудили варианты и выбрали один, который должен был остаться в памяти обоих, но не угрожал потерей функциональности. *** Его с утра не кормили, и это был плохой знак. Или устроят очередной мерзкий “осмотр”, во время которого он может сблевнуть, и так они предохраняются от необходимости мыть пол, или что-нибудь похуже. Что может быть похуже расширенного осмотра Баки пока в голову не приходило, и эта неизвестность нервировала сильнее, чем подтверждённое знание, что ему предстоит что-то неприятное. Но, когда его вывели из камеры, то повели по коридору не к медблоку, а в другую сторону. К металлическим дверям и решёткам, за которыми держали альфу. Стива. Баки слегка удивился, зачем его ведут к Стиву. Забеременеть ещё раз до родов он точно не сможет, течки у него нет. Разве что накажут перед ним снова. Баки для себя решил, что будет держаться до последнего. Может, они-таки доведут его до выкидыша, слабо понадеялся он. Его привели в зал, разделённый толстыми прутьями пополам. Перед тем, как ввести внутрь, к нему приблизился человек со звёздочками на погонах. Таким полагалось подчиняться безоговорочно, хотя Баки его и не знал лично. — Рядовой, — рявкнул тот, — за недостойное поведение полагается наказание. Но, учитывая некое деликатное состояние, — он насмешливо посмотрел на живот Баки и вновь посерьёзнел, — наказание получит другой. Имей в виду, то, что ты увидишь — цветочки по сравнению с тем, что может быть, если ты опять проебёшься. Баки смутно начал подозревать какой-то ужасный подвох, но его уже ввели внутрь обширной камеры. За прутьями стояла крепкая лежанка с ремнями и цепями, к которой был ничком пристёгнут Стив. Баки узнал его ещё до того, как рассмотрел, хватило одного запаха. И сразу понял, что Стив в ярости и ещё, что он немного боится. Но такое тот никогда бы никому не показал. Баки подвели к решётке, и на его живом запястье сомкнулся обод наручника, который пристегнули к прутьям. Металлическую руку обездвижили, как бывало на техработах, и тоже пристегнули. Теперь Баки стоял лицом к решётке, глядя на Стива, разложенного для чего-то страшного. А тот лежал так, что не мог его видеть. — Только пискни, — предупредил его человек со звёздочками на погонах и запихнул в рот не совсем чистое полотенце. Баки замычал, Стив дёрнулся, но не смог даже повернуть зафиксированную ремнём голову. Баки окатило паникой. По ту сторону решётки было несколько человек: двое с шокерами, один с автоматом, и ещё один с неприятным медицинским подносом, на котором лежали какие-то штуки. Баки знал эти металлические подносы. Он попытался рассмотреть, что там на нём, какие еще пыточные инструменты под видом медицинских приспособлений они принесли, но видел только какие-то шпатели и склянки. — За нарушение прямых приказов командования, — начал говорить человек со звёздочками, — за прямое неподчинение, за угрозу срыва операции и угрозы здоровью и жизни сопровождающих лиц боец под позывным “Капитан” приговаривается к наказанию. Наказание произвести немедленно. “Какое наказание?” — хотел спросить Баки. — “Не надо наказывать Стива, он же забудет всё, вы же сами стираете его подчистую!” Но глухое мычание, на которое он был способен, потонуло в шарканье подошв и гудении вытяжного вентилятора. Человек со звёздочками дёрнул Баки за волосы, подтягивая голову поближе к себе, и прошипел ему в ухо: — А теперь смотри очень внимательно. Это первая капитанская звёздочка, которую он на самом деле получит, и от тебя и твоего поведения будет зависеть, нарисуем ли мы ему полноценные погоны или одной хватит. Ты понял? Баки не мог ответить, он смотрел, не отрываясь, на такую беззащитную сейчас спину Стива. На бледные веснушки на плечах, которые летом всегда становились ярче, но без солнца выцветали. На пряди волос, которые он раньше мог пропускать сквозь пальцы. На стиснутые в кулаки пальцы, которые совсем недавно касались его самого… Командир не сдержался и ударил его лбом о прутья. — Ты понял? — повторил он. И Баки кивнул. Он всё понимал. *** Капитан облажался и знал это. Объяснить своё поведение на задании он не мог, но почему-то всё вызывало невероятную ярость, которая мешала ему подчиняться. Он никак не мог вспомнить, куда ему было нужно и зачем, и это раздражало ещё сильнее. А доставалось тем, кто его сопровождал. Кажется, он чуть не провалил задание, и командир остался очень, очень недоволен. Когда они привязали его к скамье для наказаний, он подумал, что его высекут. Не зная, как справиться с норовистым подопечным, командиры начали использовать метод кнута и пряника в прямом смысле слова, однако начало наказания затягивалось. Потом привели кого-то ещё: шаги были широкие, потом звякали цепи и слышалось быстрое дыхание. Капитан вдруг ощутил умиротворение. Казалось, то или тот, которого он искал, сходя с ума от ярости, наконец оказался рядом с ним. Он дёрнул головой, пытаясь повернуться и посмотреть, но её закрепили надёжно. Он не слушал слова командира, который нёс обычные воспитательные речи. Вместо них Капитан прикрыл глаза и дышал, наслаждаясь появившимся в воздухе камеры непривычным, но необычайно притягательным ароматом. Он наполнял его спокойствием и счастьем, хотя сам по себе выдавал, что носитель его в данный момент жутко боялся. Капитан ждал свиста кнута или укола электродов, но вместо этого его спины коснулось что-то мягкое и влажное. Прочертило линию, и в этот момент пришла боль. Сильное жжение словно вгрызлось ему в спину. А влажная штука продолжала двигаться, распространяя боль. Капитан попытался вырваться, но лежанка для наказаний была уже не первая, и её строили с учётом его силы. Откуда пришло это воспоминание, он не знал. И всё равно он продолжал напрягать мышцы, пытаясь освободить хотя бы одну руку, чтобы как-то защитить себя. Жжение стало непереносимым, оно охватило всю поверхность между лопатками и, казалось, пробралось под кожу. Это не был ожог от металла, это было что-то хуже. Капитан закричал, одновременно чувствуя, как меняется запах того, которого привели смотреть. Становиться горше, в нём почти не осталось светлых ноток, которые так нравились Капитану, он стал химическим, напуганным. От него веяло безысходностью. — Растекается, товарищ майор, — сказал кто-то рядом с Капитаном. — Контур нечёткий. — Ничего, — раздалось откуда-то, — потом ножом подправим, если понадобится. Следом послышался какой-то задушенный звук и звон металла о металл. Капитан рванулся, но ремни хоть и потрескивали, но держали. Он зарычал и завыл. Боль в спине слепила его, хотелось вырвать её навсегда… И в этот момент на спину полили чем-то жидким. Зашипело, пошла отвратительная вонь, но зато боль стала уменьшаться. Она никуда не делась, но жжение ослабло. — Красиво, правда? — спросил тот же голос, который говорил про нож. — Не совсем ровно, зато чётко и понятно. Будет у него теперь звезда не только на щите, но и под щитом. Вокруг засмеялись. Кто-то издал звук, похожий на подавленный кашель. — Каждый раз, когда ты будешь творить беспредел, я буду лично приводить тебя сюда и рисовать на Капитане звёзды. А потом отправлять его в криокамеру. Ожоги от кислоты заживают медленно, он будет чувствовать их даже после того, как проснётся. Он не будет знать, что это, но они постоянно будут там. Так что подумай над своим поведением, Солдат. Капитан пытался понять больше. Почему-то ему было важно увидеть того, кого называли Солдат, но он не мог повернуть голову. Раздалось звяканье и шаги, аромат, так нужный Капитану, стал удаляться, пока его не отделила дверь, оставив только отголоски в воздухе, быстро исчезнувшие под вонью жжёной плоти, табака, химии и плохо мытых человеческих тел. — Ну что, Капитан, развлечёмся? — послышался голос одного из кураторов. И следом хорошо знакомый свист кнута. *** Он всего раз подумал о нём. Он не мог перестать о нём думать. Стоило прикрыть глаза, и в темноте линия за линией появлялась жуткая багровая звезда на светлой, чуть тронутой веснушками коже. И в носу вонь химии и крови. Кожа буквально расплавлялась, оставляя бугристую, покрытую пузырями поверхность. Да, контуры были нечёткие, но форма узнавалась на раз. Советское тавро будто выжгли на сетчатке глаз Баки, а не только на спине Стива. А стоило этому образу немного утихнуть, появился другой — это было скорее ощущение, чем полноценное воспоминание, но от того не менее страшное. Боль, ужасная, выворачивающая наизнанку, резко наступившее облегчение, а потом крик ребёнка. Громкий, но начинающий отдаляться, превращаяясь в отголоски эхо. После он прорыдал всю ночь, до боли сжимая ребро живой ладони зубами, чтобы сохранять тишину, а под конец — уткнувшись лицом в старый, влажный матрас и чувствуя, как продолжают течь из горящих, крепко зажмуренных глаз слёзы. Он и сам не помнил, как погрузился в сон, скорее, просто провалился в беспамятство. Помнил только, как очнулся и долго сидел, невидяще уставившись в стену и прижимая руку к ещё плоскому животу. Он уже не всхлипывал и не дрожал, но слёзы всё также продолжали течь из глаз. Тогда Баки тоже просыпался ночами, мокрый от холодного пота и с бешено бьющимся сердцем. Но тогда он мог тесно прижаться к Стиву или просто слушать его успокаивающее дыхание — порой размеренное, порой тяжёлое. Сейчас его окружала лишь темнота. Вокруг было пусто. Некому было мягко сжать живую ладонь и притянуть в успокаивающие объятия. Он был один. Баки чувствовал отвращение к самому себе. От того, что не смог справиться и избавиться от ребёнка. Это было слишком больно. И ещё гаже становилось от того, что, думая о грядущих родах, он прежде всего думал о боли. О боли и страхе. Порой Баки думал, что та адская боль родов была наказанием для него. За то, что не боролся, не пытался спасти его. За то, что они всё поняли. Они нашли способ, как удержать в повиновении их обоих. Баки не побоялся бы наказаний, но знание, что вместо него накажут Стива, переполняло его ужасом до дурноты. И, похоже, это работало и в другую сторону, иначе с чего бы они наказали его тогда перед не желавшим слушаться Капитаном? Иногда у Баки появлялась мысль, а не было ли всё, что случилось с ним, наказанием. Ещё живя в Бруклине он ходил в церковь с семьёй, но сильно верующим человеком себя не считал. Однако за что же ему досталось столько боли? Наверняка это была кара свыше за что-то. Иногда на него накатывал приступ алой, как кровь, ярости, гнева от собственного послушания и бессилия, от того, что он сидел в пропитанной отчаянием камере, дожидаясь своей участи. И он начинал придумывать план за планом, как спастись самому и как спасти ребёнка. Если бы они были умнее. Если бы они не застряли тогда на одном месте! И пусть это было тяжело, им нужно было идти. Скрываться. Прятаться, менять места ночевок, не оставлять следов. А они оказались слишком беспечны. Отрывочные воспоминания о пещерке, уютном гнезде из вонючих шкур и охапок сухой травы, плетёная корзинка в углу, ожидающая своего ещё нерождённого жильца, Стив у огня, грязный и усталый, но Стив, а не бессловесная машина на службе у государства. Это была жалкая жизнь, возможно, но это была жизнь, а не сытенькое существование в камере без окон. А потом опять накатывало отчаяние. Потому что даже с металлической рукой он не мог проломить дверь. Без одежды и еды некуда было бежать, он увяз бы в снегу и замёрз насмерть. И ребёнок в нём — ребёнок Стива! — тоже. И Стив остался бы совсем один. Они ведь не отпустили бы его. И, кто знает, вспомнил бы Стив хоть когда-нибудь, кто он такой? А так Баки мог бы рассказать ему. И он сворачивался на низкой койке, жмуря опухшие от слёз глаза. Отчаяние, вонючее и липкое, как нефтяная плёнка, затягивало его в чёрную глубину. Он просто не видел выхода. Его как бабочку накололи на булавку и оставили умирать под стеклом на долгие-долгие часы. *** Дни потянулись серой безликой чередой, пустые и бессмысленные. Один за другим, холодные, тоскливые. Баки улучшили рацион, он стал разнообразнее, появилось молоко или кефир, фрукты, стало больше мяса. Но улучшение пищи его не радовало. Как не радовали и ежедневные занятия лёгкой гимнастикой, и прогулки во дворе под блеклым солнцем. С ним почти не разговаривали. И было заметно, что все эти поблажки исключительно в целях улучшения хода беременности. Врачи осматривали его ежедневно, измеряли давление, брали кровь и мочу на анализ. Но внутренние осмотры были реже, он посчитал по отметинам на стене — раз в семь дней. И сами осмотры были не слишком глубокими, похоже, они боялись навредить ребёнку. Молодой врач бесконечно строчил что-то в толстой большой тетради, пожилой потирал руки. Техники, которые порой подменяли их, делали своё дело. Так прошло почти три месяца. Три месяца, за которые Баки очень много чего вспомнил. Три месяца, за которые с ним практически не говорили. Ему не давали книг, не позволяли свободно передвигаться. Он просто сидел в камере и мёрз. Постепенно наступила зима, базу засыпало снегом. Перед прогулками надо было одеваться теплее, но после них тёплую верхнюю одежду отбирали. И ночами Баки отчаянно мёрз. Плотно укутавшись в тонкое одеяло и высунув наружу только нос, Баки дрожал, безуспешно пытаясь согреться. В бруклинской квартире тоже бывало ужасно холодно зимой, сколько бы они со Стивом ни затыкали щели в окнах. Тогда они со Стивом тесно-тесно жались друг к другу на узкой кровати, укрывшись двумя одеялами и даже на ночь не снимая тёплых вязаных свитеров. Ещё раньше Баки точно также ютился в одной постели с сёстрами и братом. Старый, проверенный способ согреться. Сейчас, однако, прижаться было не к кому. Баки высовывал из-под одеяла железную руку. От неё не было никакой пользы, только ещё холоднее становилось. Даже стык металла и плоти, казалось, мёрз сильнее, чем всё остальное тело. Баки с тоской думал о кружке горячего чая с молоком, который всегда выпивал, когда приходил с работы, насквозь промёрзший на холодной улице. И противное покалывание в каждой клеточке тела медленно отпускало. Голова была невыносимо тяжёлой от недостатка сна. Накануне Баки почти не спал из-за постоянных приступов тошноты, а сегодня, когда та наконец-то отступила, напал холод. Отчаянно хотелось наконец-то поспать, хотя бы пару часов. Обычно Баки мог долго обходиться без сна, но сейчас из-за беременности постоянно чувствовал усталость. Живая рука лежала на небольшой выпуклости в нижней части живота. Тот только-только начал расти, Баки и сам бы не заметил, если бы не знал, что искать. А как заметил — долго сидел на одном месте, положив ладонь на едва различимую припухлость и не сводя с неё глаз. Смотрел и не мог поверить, что уже скоро живот станет круглым и тяжёлым. И ночами он поглаживал и поглаживал живот, обмирая от страха и нерастраченной нежности. *** Время тянулось тягуче, будто в полусне. Баки казалось, что дни идут бесконечно медленно, но потом, задумываясь об этом, не понимал, каким образом так быстро исчезло время. Едва-едва заметное уплотнение внизу живота превратилось в очевидно натягивающую ткань рубахи выпуклость. Баки не помнил, чтобы говорил с животом во время первой беременности, но сейчас это вошло в привычку. Он не знал точно, от одиночества, щемящей, нагоняющей панику пустоты камеры или банальной скуки. Это было и не важно. — Такой же боевой, как и твой отец, да? — улыбнулся Баки, чувствуя под ладонью пинки ребёнка. — Мы познакомились ещё в детстве. Честно говоря, я точно не помню, сколько нам тогда было. Лет по одиннадцать? Неважно. — Баки тряхнул головой, мягко поглаживая живот. Порой на нём появлялись выпуклости, когда ребёнок шевелился внутри. Баки спешил прикоснуться к ним, как кот, охотившийся за солнечным зайчиком. — Зато я помню, что тогда он ввязался в очередную драку с хулиганами. Чувство справедливости у твоего отца всегда было огромным, не под стать телу… он просто не мог достойно дать сдачи. Тогда я помог ему. И больше мы не расставались. Изредка Баки думал о прошлом. Вспоминал маму, отца и сестёр с братом, вспоминал их со Стивом крошечную квартирку в Бруклине, клубки пряжи, спицы и так и недовязанный свитер в маленькой корзинке, аккуратно расставленные стаканы и кружки на кухне и множество склянок с лекарствами. Вспоминал, как приходил домой после тяжёлого рабочего дня, мягко целовал в губы Стива, ужинал, а после забирался в старенькое кресло со спицами и мотком пряжи или книгой. В будни они со Стивом редко занимались сексом: Баки просто-напросто слишком уставал на работе, но перед сном они всегда целовались и засыпали в объятиях друг друга. От этих воспоминаний щемило в груди, а в горле вставал ком. Он старался сдерживать эти образы, толкающиеся в голове и готовые прорвать мысленную плотину. Но иногда, когда он сильно уставал или подолгу не мог заснуть, они прорывали ослабшую оборону, терзая душу Баки, сводя его с ума беспощадным натиском своих острых зубов. — Знаешь, — шепнул Баки. — Когда… когда я выбрал Стива — твоего отца, все вокруг считали, что это просто ошибка молодости, что я достоин куда большего. А я не мог понять, почему никто больше не видит его большого сердца. Тогда Баки впервые за несколько лет поругался с родителями. Отец, кажется, так до конца и не смирился с тем, что его первенец оказался омегой, и совсем не обрадовался внезапной вязке сына с мужчиной. Мама же просто была недовольна тем, каким хилым и болезненным оказался альфа Баки. Считала, что Баки мог и должен был выбрать лучшую партию. Что не должен был тратить жизнь на хилого астматика. Все вокруг были уверены, что, даже если Баки влюблён сейчас, то определённо скоро уйдёт к кому-нибудь — по их мнению — лучше, достойнее. Баки никогда не понимал, как это возможно. *** 1939 Баки просыпается ранним утром. За окном ещё темно, но на горизонте уже виден первый бледный свет поднимающегося зимнего солнца. Поясницу слегка тянет, будто накануне Баки перетаскал тяжестей на работе, однако он чувствует, что дело не в этом. Тянет ощутимо сильнее, чем обычно — должно быть, сказывалось напряжение последних двух недель. Баки откидывается на подушку, а потом поднимается, направляясь в кухню. Нужно выпить таблетку, пока совсем не разболелось. Что ж, работа отменяется. Честно говоря, в последнее время он так уставал, стараясь обеспечить их маленькую семью, что даже забывал следить за циклом. Даже вчерашнюю тошноту списал на переутомление. В низу живота тянет сильнее, чем обычно. Обычно Баки отделывается только лёгкой тошнотой и едва заметной болью внизу, но сейчас, похоже, организм решил отомстить за изматывающие недели. Беря с полки банку с обезболивающим, Баки слышит шорох в спальне. Вскоре в коридоре появляется Стив. Баки замечает, как подрагивают его ноздри. — Работа отменяется? — деликатно спрашивает Стив. — Да, — выдыхает Баки, потирая лоб. Посторонившись, он прижимается спиной к стене, а Стив бочком-бочком протискивается мимо него в кухню. Очень, очень мало места в их квартире. — Сделать тебе чаю? Или грелку принести? — спрашивает Стив, и Баки чувствует, как теплеет внутри. И причиной тому вовсе не течка. — Пока не надо. Стиви, можешь спуститься и сказать Дэвиду, чтобы передал на работе, что меня не будет пару дней? — просит Баки, пока Стив быстро умывается. Дэвид — парень, вместе с которым работает Баки, — должен быть ещё дома. Чёрт, как можно было забыть о собственной течке. Он не успел ни предупредить, ни договориться. Начальник с него шкуру спустит, а Баки не может потерять работу, только не сейчас, не во время финансового кризиса. — Конечно. Я ещё собирался заскочить к Нельсону, заплатить за квартиру… — Стив хмурится, выключая воду в раковине. — Справишься без меня? — Стив, я справляюсь с этим с четырнадцати лет, — закатывает глаза Баки и легко подталкивает Стива в сторону двери. — Вернёшься — и будет тебе праздник, — не удержавшись, подкалывает он, с удовольствием видя, как молочная кожа Стива загорается мягким персиковым румянцем. — Просто ненавижу, когда тебе больно. — Я тоже ненавижу свой болевой порог. Не знаю даже, как рожать буду, — слабо шутит Баки. Отчасти. Стив ничего не отвечает, и Баки, прикрыв глаза, говорит. — Серьёзно, иди. К Нельсону зайди обязательно. Мы и так просрочили выплату. Я пока что не собираюсь в «Гувервилль» для бездомных. Баки привычно тянется коротко поцеловать Стива перед уходом, однако тот напористо жмётся к нему. Прикусывает нижнюю губу, проходится языком по кромке зубов, но Баки, поборов искушение, немного отстраняет его от себя. У Стива мутный взгляд, а дыхание — тяжелое, сбивчивое. Мускусный запах альфы становится сильнее, и от этого Баки ощущает сладко-болезненный спазм внизу живота. Однако всё-таки заставляет себя произнести: — Давай. Никуда я не денусь. Отправив-таки Стива, он возвращается в кухню. От спазма внутри Баки морщится и опускает ладонь ниже, поглаживая под пупком. Обычно течка не доставляла особых проблем, однако Баки действительно плохо переносил боль. Быстро закинув в рот таблетку обезболивающего, он возвращается в спальню. Откинувшись на постели и ожидая возвращения Стива, он от нечего делать оглядывает комнату. Она совсем маленькая, но Баки всё равно постарался сделать её максимально уютной: на деревянной полке стоят несколько взятых из дома фотографий, на тумбе — вазочка с мелкими засушенными цветами, которую Баки почти задаром приобрел на какой-то ярмарке, по стенам развешаны рисунки Стива — улицы Бруклина, какие-то несуществующие, наверное, пейзажи, члены их семьи. На единственное кресло накинут связанный им из тёмно-коричневой пряжи плед с узором "косичка", которым они со Стивом застилали постель. Баки смотрит на кровать, вспоминает пылающий взгляд Стива и зарумянившиеся щёки, его запах и то, как настойчиво и страстно Стив поцеловал его, и чувствует, как по телу пробегает горячая волна. Баки понимает, как же истосковался по близости, на которую в последнее время не было ни времени, ни сил. Он знал о своей темпераментности и всегда тяжело переносил отсутствие тактильного контакта. Кажется, даже сам организм решил подать ему знак, иначе эту течку и не назовёшь. Не зная, что делать в отсутствие Стива, Баки проверяет, всё ли на месте: возле кровати противозачаточные таблетки, кувшин с водой и стакан (Баки сразу же, не теряя времени, кладёт в рот пилюлю и запивает сразу половиной стакана воды), старая застиранная тряпка, чтобы вытереться после, банка вазелинового масла на случай, если естественной смазки будет недостаточно. Баки прислушивается к своему телу: между ног невыносимо горячо и мокро. Сегодня вазелин им точно не потребуется. Он ложится на кровать и смотрит в потолок. Хочется коснуться себя, но ещё больше хочется дождаться Стива. Наконец слышится звук открываемой двери, быстрые шаги в сторону комнаты. Баки запускает ладонь промеж бёдер, поглаживая дырку сквозь промокшую ткань простых белых трусов. Он не испытывает смущения. Он хочет быть страстным и соблазнительным для своего альфы. Своего Стиви. И тот отзывается, как и всегда. Сердце бьётся в груди, словно норовя прыгнуть прямо Стиву в руки, и Баки подаётся навстречу, желая распробовать стекающий на шею и грудь румянец. Кожа у Стива на вкус сливочно-сладкая, а на ощупь такая нежная, что кажется хрупкой, будто пергамент. Баки ощущает, как Стив тянет его трусы вниз, и сдвигается, помогая стащить их с ног и откинуть в сторону, а после чувствует, как его пальцы утыкаются в мягкое мокрое отверстие. Баки разводит колени шире, чувствуя, как дрожат внутри пальцы Стива, а его обветренные губы царапают шею. Стив всегда осторожен с ним, как в первый раз. Тело тянется к нему, жаждет его тепла, и Баки целует Стива в шею, туда, где лихорадочно бьётся пульс, а запах — сильнее всего. Утыкается носом, и так он чувствует не только мощный, подкашивающий колени запах альфы; под ним — запахи мыла, чистой кожи и… Стива. Ни на что не похожий, особенный аромат. Хвойно-терпкий и одновременно нежный, как полевые цветы. А пульс у Стива не только на шее, а везде: на запястьях, сгибах локтей и колен, в паху… Баки оглушён его быстрым стуком. Как-то неловко изогнувшись, он умудряется расстегнуть брюки Стива, а после, помогая себе коленями, лодыжками и даже пальцами ног, столкнуть их вниз. Стив опускает руку вниз, скользит ему между ног и трёт дырку раскрытой ладонью, теребя мокрые припухшие края, и Баки, задыхаясь ему в рот, ощущает, как начинают мелко-мелко подрагивать бёдра. В течку он становится намного чувствительнее там, совсем не ощущает потребности приласкать член, как в другое время. Пожалуй, ему это даже нравится: обе руки остаются свободны, и он может обнимать Стива, трогать везде-везде. Уделить внимание другой части своего тела он сможет позже: толкаться в кулак или горячий рот Стива, а может — накрыть собой, ласкать языком и пальцами, прежде чем погрузиться внутрь. Кто-то сказал бы, что подставляться омеге — позор для альфы, но Стив всегда хотел полного равноправия в их отношениях. Да и что плохого может быть в том, чтобы разделять удовольствие друг с другом? Наконец, Стив убирает руку, обхватывает свой ствол, пристравая головку к жаждущему вторжения входу, и толкается внутрь. Баки закрывает глаза, позволяя себе полностью отдаться ощущению твёрдого и горячего внутри, так идеально заполняющего и растягивающего. Яркое, покалывающее ощущение внизу нарастает с каждым толчком, и Баки выгибает спину, не зная, чего хочет больше: сжать Стива бёдрами, туго стискивая его член внутри, или наоборот, раздвинуть ноги пошире и расслабиться, целиком отдаваясь ему и своему удовольствию. Но он не успевает сделать ни того, ни другого. Кончая, Баки крепко сжимает веки и вскидывает руку ко рту, прикусывая ребро ладони, чтобы сдержать громкий вскрик; стены тут слишком тонкие, и он не хочет посвящать в свою интимную жизнь всех соседей. Он чувствует, как Стив подаётся вперёд, проталкивая внутрь разбухающий узел, ещё шире растягивая сверхчувственную дырку. От интенсивности ощущений Баки хочется выгнуться до хруста в спине, мотая головой по постели, но его словно пронзило, не давая пошевелиться, оглушающей волной. Баки обмякает под Стивом, расслабленно раскинув бёдра. Кровать узкая, и одна его нога свешивается с края, касаясь кончиками пальцев пола, а Стив — совсем лёгкий, Баки почти не чувствует его веса. Мягко урча, Баки потирается о него щекой, утыкается носом в светлый всклокоченный затылок. Вдыхает горьковато-пряный, такой родной запах альфы. Стив пахнет так, что Баки убить готов за этот аромат. Они лежат, соединённые узлом, и так Баки мог бы провести целую жизнь. Ему мало, в начале его тело требует больше, но Стиву нужна небольшая передышка. Поэтому они лежат, склеенные своим потом и омежьим секретом, который выделяется при оргазме. Пока опавший узел Стива не выскальзывает из Баки. Для второго раза он переворачивается на живот и встаёт в коленно-локтевую. Сам Баки предпочел бы лицом к лицу, но на четвереньках Стиву проще двигаться, и Баки заботится о нём. У них впереди ещё много часов для того, чтобы перепробовать все позы, которые они где-то подсмотрели или сами придумали. После второго раза они лежат на боку, уютно устроившись как пара ложечек. После третьего раунда обоим необходима вода. И немного покоя. Они сидят поперёк кровати, опираясь спиной на стену. С той стороны, где Стив, веет теплом. Баки поворачивает голову, чтобы предложить Стиву укутаться одеялом, но замечает, что Стив выглядит как-то странно. И Баки это не нравится. Пока Стив не открывает рот и не говорит: — Баки, — Стив неуверенно закусывает губу, — ты выйдешь за меня? Баки отталкивается локтями от стены. — Что? На щеках Стива вспыхивают красные пятна. — Я подумал… Прости, я не купил кольцо и вообще… Но я бы хотел остаться с тобой до самого конца наших дней. Сколько бы их ни было. Баки никак не может собрать мысли в кучу. Кольцо? Да кому оно нужно? Зато Стив сказал, что они вместе навсегда. Навсегда пугает его своей бесконечностью, но рядом со Стивом страх уходит. Стив молча берёт его за подбородок и продолжает смотреть, улыбаясь чему-то, о чём Баки может только догадываться. А потом приникает к губам, мягко, почти целомудренно целуя. Баки ярче, чем когда-либо раньше, ощущает себя желанным и любимым. — Да, Стиви, — шепчет он между поцелуями. *** Теперь Баки чувствовал себя использованным. Гнилым и ненужным. Он пытался подавить приближающийся срыв, сглотнуть комок в горле, но это было всё равно что пытаться приручить ураган. Глаза сами собой повлажнели, и Баки не на чем было сосредоточиться, он даже не мог подумать о чём-то хорошем, чтобы успокоиться. Ребёнок толкнулся изнутри, словно пытаясь утешить его, и Баки положил руку на живот, мягко поглаживая его одним пальцем. — Прости, малыш. Знаю, тебе тоже несладко, просто… Я так хочу, чтобы твой папа сейчас был рядом. — Баки шмыгнул носом. — Он бы знал, что делать. Я… меня убивает то, что скоро и тебя заберут, а я ничего не смогу сделать. Он знал, что ждать оставалось недолго. Баки чувствовал тревожность последние пару дней. Просыпался среди ночи и ощупывал живот, а утром обнаруживал, что рубашка в пятнах от выступившего из сосков молозива. В низу опустившегося живота слабо потягивало, что, как он помнил, было первым признаком приближающихся родов. Баки не видел часов много месяцев, наверное, даже лет, но он буквально физически ощущал, как текут минуты, приближая его к неизбежному. И вновь его окутывала липкая удушливая паника, словно дикого зверя, ощутившего ледяные прутья клетки. Но Баки не мог спрятаться: он был узником тела, которое девять месяцев как перестало принадлежать лишь ему одному. Минуты проскальзывали между пальцев, тесня Баки к очередному испытанию, и он не знал, как сможет его вытерпеть. Он не хотел дожидаться его так, сидя в углу и мелко дрожа. — Я не смогу пройти через это снова, просто не смогу… — тихо, сбивчиво зашептал Баки, поглаживая живот. — Иногда я думаю, какая же жестокая ирония кроется во всём этом. Я всегда мечтал о семье. О детях. Всегда любил нянчиться с малышами. Сидел с младшими сёстрами и думал о том, какого же будет, когда у меня появится собственный ребёнок. Наблюдать, как он растёт, воспитывать в нём личность… Я не знаю, как это объяснить. — Баки крепко зажмурил глаза. Кажется, что всё его существо пропиталось щемящим предчувствием утраты. — А ещё я очень боюсь боли, — совсем тихо прошептал, почти прошелестел Баки. — На самом деле я просто в ужасе. Раньше… ещё до войны я думал, что готов. Я знал, что физиологически будет не слишком приятно, и я был готов к боли, просто… не к такой. Прости, что вываливаю на тебя это. Ничего не могу с собой поделать. Ему так нужно было хотя бы немного заботы и поддержки. Хотя бы слово ободрения и утешения. Но взять их было неоткуда. *** Ночью Баки думал о том, что случилось с их обручальными кольцами. Его, должно быть, осталось в ущелье вместе с потерянной левой рукой. А кольцо Стива… Интересно, сохранили ли его где-то? Ведь щит оставили, хоть и перекрасили в чёрный цвет, чтобы не выделялся. Это раньше Стив был яркий, его было заметно, он метался сине-красной молнией с белыми всполохами, всегда был впереди. Но теперь Баки помнил, что на заданиях Стив носил чёрную униформу, становился похож на сгусток тьмы, внезапно нападающий исподтишка. Раньше Капитан никогда не прятался, шёл напролом и вёл за собой других. Теперь они оба стали тенями. Баки повернул голову и уставился в потолок. Тот же самый серый бетон и лампочка в проволочной оплётке на голом, лохматом от налипшей пыли проводе. Голые стены, серое одеяло, серая подушка. Всё серое, тусклое. Когда-то Стив читал мифы и рассказывал ему, что древние римляне боялись смерти, потому что по ту сторону их ожидал серый тоскливый мир. Баки, наверное, тоже умер, пока падал, провалился сквозь снег и камни и попал в мрачный римский ад, где главным наказанием было отсутствие надежды. Порции в последние пару дней уменьшились, а вот питья наоборот давать стали больше, чему Баки был только рад. Аппетит снизился, но постоянный доступ к воде был весьма кстати. Его водили на осмотры через день, но не заставляли всякий раз лезть в кресло, клали на кушетку на бок, подолгу щупали, слушали странной трубкой живот, замечая по секундомеру время. Судя по всему, врачи были довольны. Они говорили словно на чужом языке, состоявшем в основном из неизвестных Баки слов. Ему ничего не объясняли. Не рассказывали. Он даже не знал, долго ли ещё осталось ему ходить с животом. Мог только ждать, и ждать, и ждать. *** Баки никак не мог прикончить принесённый в камеру завтрак, в конечном итоге просто размазав еду по тарелке. Сначала он пытался поесть, чтобы не привлекать внимания, подолгу жуя и буквально заставляя себя проглотить. Еда комом вставала в горле, и Баки приходилось делать огромные глотки крепкого горьковатого чая, чтобы она прошла дальше. Уже на третьем или четвёртом разе Баки понял, что если попробует сделать ещё хоть один глоток, то его просто стошнит, так что оставил пищу в покое. Попытки настроиться на роды ничего не давали. Теперь он боялся куда сильнее, потому что представлял себе, что его ожидает. Порой он жалел, что вспомнил слишком многое. Например, то, как Стив массировал ему поясницу в вертолёте. Тогда им позволили оставаться вместе до самого прибытия на базу. Сейчас Стива не было, некому было размять ставшие твёрдыми от напряжения мышцы. Баки понимал, что отказ думать о родах ничего не даст. Они всё равно начнутся, когда придёт время. Раз за разом его тело подтверждало, что оно работает независимо от его желаний. Течёт, принимает, вынашивает детей. Выталкивает их наружу. Желания Баки тут лишь помеха. Сам Баки, его сознание, его разум, лишь помеха. Он никому не интересен и не нужен. Солдат — вот кого они хотят. И как только всё будет позади, они вытравят Баки из него, снова превратив в Солдата. Может, оно и к лучшему. Может, и пусть. Погрузившись в размышления, Баки автоматически старался устроиться поудобнее, чтобы облегчить боль в пояснице. Которая поясом охватывала живот. Отдавала в ноги. И в спину. И снова в живот. И вот опять. Чёрная меланхолия последних нескольких месяцев откатилась куда-то в дальний конец подсознания, сдавшись под натиском ужаса. Кажется, эти боли слишком регулярны, чтобы быть случайными. Кажется, это... Он сжал челюсти и опустил голову, упираясь подбородком в грудь. Влажные от пота, начавшие чуть виться волосы упали на лицо. Он отбросил их резким движением. Сейчас его раздражало всё. Баки поднялся и принялся ходить, охая, когда мышцы каменели и стягивались. Одновременно внутри всё напрягалось и болело. Уперевшись металлической рукой в стену, Баки завёл живую назад и начал неуклюже массировать пальцами заметно прогнувшуюся поясницу. Боль немного ослабла. Жгучая солёная капля пота прочертила лоб и соскользнула с кончика носа, разбиваясь о бетонный пол. Когда схватка, наконец, отпустила, Баки медленно выпрямился и, слегка покачиваясь, развернулся и зашагал к противоположной стене. Он не мог не отметить, как изменилась собственная походка. Некоторое время он расхаживал по камере, пока не услышал, как перебрасываются словами охранники. После этого пришлось вернуться на койку; боль сразу же обострилась, но зато он больше не привлекал внимания. Он хотел остаться здесь как можно дольше. Может, ему позволят родить в этой ставшей уже привычной камере. Она вдруг показалась намного предпочтительнее по сравнению с залитой светом смотровой, поручнями и держателями, блеском инструментов и игл. Баки с силой прикусил губу, душа рвущийся скулёж, обхватил обеими руками живот и начал раскачиваться взад-вперёд, отчаянно пытаясь сохранять молчание. Лишь под конец схватки он сорвался, и его тяжёлые, дрожащие вздохи эхом отдавались в тишине. Тени, упавшие на стену, ясно выделили выпуклость живота. Волосы прилипли к щекам и плечам, одна прядь неприятно прицепилась к уголку рта, но Баки даже не смог поднять руку и смахнуть её. Плечи тряслись от напряжения. Он знал, что не сможет молчать вечно. Придерживая живот живой рукой, Баки лёг на бок и всеми силами попытался расслабиться и успокоиться. Зажатость только ухудшит и без того сильную боль. Он начал дышать так, как, насколько он помнил, помогало во время первых родов: коротко, поверхностно вдыхать и быстро и резко выдыхать, как делал во время бега в военном лагере. Следующая схватка настигла так внезапно, что Баки подавился вдохом и закашлялся, под конец не выдержав и тихо застонав. Поднявшись, он снова заходил по камере, шумно выдыхая воздух через нос. Только бы не лежать. Только бы подольше оставаться в камере, где есть доступ к воде и где можно двигаться. В висках пульсировало, а в груди дрожало. Шаг, шаг, шаг. Опереться на стену. Ещё шаг, шаг, шаг. Молчи, не издавай подозрительных звуков. Иначе они придут. Они заберут ребёнка. Просто ходи. Он закусил зубами ребро ладони, душа болезненный всхлип и чувствуя, как на глазах выступают слёзы. Это только самое начало. Хуже всего станет, когда ребёнок по-настоящему попросится наружу, а это будет через… сколько? Часы? Слабак. Тупой, жалкий, эгоистичный слабак. Он словно услышал изнутри глухой хлопок, а потом — ощущение струящейся из него жидкости. Ноги окатило теплом околоплодных вод, штаны вмиг промокли и неприятно прилипли к коже. Он вмиг оказался стоящим в ширящейся по бетонному полу луже. И как назло именно в этот момент окошко в двери загремело. — Обед, — крикнул дежурный, заглядывая внутрь. — Да ты же блядь такая, обоссался, что ли? Щас сам пол отмывать будешь! А потом всё пришло в движение. *** Так же, как в прошлый раз, Баки позволили принять быстрый душ, из которого не хотелось уходить, после чего, абсолютно голого, повели в кабинет. Смотровое кресло, в котором он рожал в прошлый раз, сменилось неким подобием кровати — удлинённое сидение с регулируемым головным концом, обитое искусственной кожей буро-кирпичного цвета, угрожающего вида и явно специально усиленные подставки для ног и нечто вроде выдвижного столика за ними. Техник быстро застелил сиденье чистой белой простынёй, и Баки, сглотнув, шагнул вперёд и, придерживая живот, вскарабкался на него. Приятной неожиданностью стало то, что ноги его не заставили совать в держатели, а позволили устроиться полулёжа. Лежать было неприятно, хотелось встать на четвереньки, почему-то казалось, что в этой позе боль будет слабее, но у техников, суетившихся вокруг, явно были чёткие инструкции. Баки застонал от отчаяния когда его руки приковали к подлокотникам. "Не надо", — хотелось ему сказать, — "я буду послушным, я не стану…" Его непослушание отразиться не на нём, пока не на нём. Он не хотел, чтобы Стиву было плохо, если он будет вести себя неправильно. В этот момент к нему подошёл техник и, нажав на какой-то рычаг, шире раздвинул нижние половинки кровати, раздвинув этим Баки ноги. Потом прижал член, натягивая кожу на животе, и принялся скрести лобок чем-то металлическим. Точно. Бритьё. Баки инстинктивно вздрогнул, ощутив касание холодного лезвия к нежной коже промежности. Техник недовольно зыркнул на него. — Будешь дёргаться — вместе с волоснёй ещё и от причиндалов тебя избавлю. Хотя, на кой чёрт они вообще нужны — хороший вопрос. Баки отвернулся. Он помнил, что многое было унизительным. Однако само по себе унижение ощущалось во сто крат хуже. Лезвие царапало кожу, но к счастью волосы к концу беременности поредели, так что много времени процедура не заняла. Обтерев напоследок его влажной марлей, техник отошёл. *** Анисимов появился, когда схватки стали регулярными и частыми. До этого Баки обслуживали техники. Он уже устал от бесконечных волн боли, от нестерпимого желания избавиться от тупого давления внутри таза. — Ну, и чего рожа такая? Когда ты устать-то успел? — недовольно проворчал врач, принимаясь натягивать резиновые перчатки. Баки посмотрел на него и облизнул пересохшие губы. Анисимов расплывался перед его глазами, то ли от усталости, то ли от выступивших слёз. Тот проверил проход, запустил внутрь сразу три пальца, повозился, вытащил блестящую от слизи перчатку и небрежно обтёр марлевой салфеткой. — Раскрытие сантиметра на четыре, — сообщил он технику. — Зовите профессора Прокофьева, скорее всего, недолго осталось. Баки окатило облегчением, сменившимся душным страхом: он помнил минуты непосредственно перед родами и ту боль, которая заслонила тогда весь мир. Скоро, уже скоро… Но, похоже, его тело решило иначе. Три часа спустя ничего так и не изменилось, кроме того, что схватки шли одна за другой, но при этом он не чувствовал, что ребёнок хоть немного продвигается наружу. У него не осталось сил кричать. Время от времени ему давали глоток воды, но он едва мог глотать. — Тужься, да тужься же, тварина! — рычал на него Анисимов. Профессор в халате с завязками на спине и маске мял живот, пытаясь помочь, но внутри словно зацементировалось всё напрочь. Баки подумал, что умрёт на этой пропитанной его кровью простыне. Анисимов и Прокофьев отошли в сторону, чтобы переговорить. — Кирилл Алексеевич, это бесполезно, — негромко сказал Анисимов. — У него спазм. Или мы его разрежем, чтобы спасти ребёнка, или они оба умрут. Надо готовить кесарево. — Подожди, подожди, Андрюша, — неторопливо отозвался Прокофьев, сдвигая маску под подбородок. — Разрезать мы его всегда успеем, а сможем ли мы потом нагружать повреждённую матку — вот в чём вопрос. Есть у меня кое-что… Прихватил на всякий случай. Помнишь, я образцы возил? Ну вот кое-что нам передали в ответ. Экспериментальное средство. Отключим его на время, мышцы расслабятся, собьём спазм. А там, глядишь, и разрешится. Баки слышал разговор, но ему было как-то всё равно. Ему было больно и плохо. Он устал и хотел, чтобы всё просто прекратилось. Навсегда. Он дёрнулся, когда Анисимов принялся перетягивать ему жгутом правую руку. — Радуйся, иностранные коллеги разработкой поделились. Как сказали, гарантирует абсолютную безболезненность в родах. Непонятно, правда, за какие такие заслуги ты это заслужил, но раз уж выдалась возможность, будем проверять, — ворчливо проговорил врач, сосредоточенно вводя иглу ему в вену. Даже понимая, насколько жалко его поведение, Баки постыдно, но с надеждой затих, безропотно позволяя врачу поставить укол. Может, эффект не продлится долго, и его тело быстро привыкнет к воздействию препарата и переборет его, но он так надеялся, что ему выдастся небольшая передышка. Ему просто необходимо было набраться сил, чтобы справиться с потугами. Вытолкнуть ребёнка будет тяжелее и больнее всего. Ему нужно было отдохнуть. По ощущениям это было как плотное серое покрывало, которое опустилось на его сознание. Боль сначала ещё была где-то рядом, а потом пропала, растворилось в густой серой мути, затянувшей весь мир. *** Ему казалось, что чьи-то холодные тонкие пальцы медленно перебирают волосы. Веки были слишком тяжёлыми, отказывались разлепляться, и Баки так и замер, пытаясь сосредоточиться на призрачной ласке. Тело болело, ломило и ныло, а где-то в глубине мозга пылала дьявольским пламенем пустыня Сахара, мешая хоть немного сосредоточиться. — Баки. Баки не мог не узнать это глубокий тембр, отдающийся где-то внутри тысячным шелестом осенних листьев. — Стиви, — едва слышно прошептал он, с усилием раскрывая глаза со слипшимися ресницами. Должно быть, всё это — лишь плод его измученного болью мозга. Баки поглотило ощущение дежа-вю: то же он пережил в плену, когда раскрыл глаза, услышав родной голос, и вместо худого невысокого парня, которого оставил в Бруклине, увидел статного, широкоплечего альфу. Но сейчас всё было наоборот. На него смотрел Стив, сурово нахмуривший слишком густые для узкого лица брови. Взгляд ярких голубых глаз оставался холодным, как лёд. — Почему так больно, Стиви? — едва слышно просипел Баки, чувствуя приближение новой схватки. — Может, потому что ты этого заслуживаешь? Стив невозмутимо стоял рядом и наблюдал, как Баки всхлипывает и кривится в агонии, до скрипа цепляясь пальцами за кресло. — Ты ведь ничего не сделал, чтобы спасти нашего ребёнка, — продолжил Стив. — Только сидел и жалел себя. Девять грёбаных месяцев. — Не говори… так, — просипел Баки. — Я не мог… Они бы снова наказали тебя. — И что? — резко спросил Стив. — Подумаешь, наказали. Заживёт. А теперь у них будет ребёнок. Наш ребёнок. Мой! Я разве разрешал тебе отдавать им моего ребёнка? Баки запрокинул голову, ища и не находя тех самых нужных слов, чтобы объяснить всё Стиву. Он один был во всём виноват. Только он один. *** — Да что ж так надрывается-то, уже и обезбол ему вкололи, и всё равно орёт, — поморщился Анисимов, доставая из застеклённого шкафа чайный сервиз. Какая же всё же неблагодарная скотина этот Солдат. Всё ему делают — и тебе обезболивающее по новой методике, и "рахмановку" специально для него выбили, и что? Мог бы Анисимов — ушёл бы, и пусть сам рожает и рвёт жопу как хочет. Кровать Рахманова, конечно, особо выбивать не пришлось: довольное отличными результатами начальство без проблем снабдило медчасть новым оборудованием по последнему слову науки и техники. Конечно, как и смотровое кресло, "рахмановку" пришлось несколько модифицировать: усилить стремёна для ног и сделать стальные крепления-поручни, да и саму намертво прикрутить к полу. Зато принимать на ней роды было куда удобнее. А если удастся разжиться парочкой омег и их оплодотворить, то кровать ещё послужит для дела. Он прислушался к невнятному бормотанию, прерывающемуся стонами. Прокофьев ушёл отдыхать, что и говорить, старик уже. Но и Анисимову нужен был перерыв. Оставив одного из техников наблюдать за Солдатом, он приказал накрыть в ординаторской чай. Когда раздался стук, он обрадовался, подумав, что пришёл дежурный с кипятком, но появился Михаил, главный техник по криозаморозке. — Андрей! — улыбнулся он. — А я слыхал, что у тебя Солдат рожает. — Заходи, Миша, заходи! — обрадовался Анисимов. — Садись, сейчас чай пить будем. Михаил зашёл, сел к столу, взял кусок хлеба и положил сверху несколько кружочков колбасы. В это время наконец появился и дежурный с большим чайником и заварил чай. Несколько минут спустя они сидели со стаканами крепкого чая и с аппетитом расправлялись с бутербродами. — Ну и как? — спросил Михаил. — Что ты имеешь в виду? — спросил Анисимов. — Перспектива-то есть? — уточнил Михаил. — Сыворотка потомству передаётся? — Пока точно неизвестно, но первый ребёнок здоровый и крепкий, развивается хорошо. Посмотрим, что на этот раз выйдет, если выйдет из Солдата, — не слишком изящно скаламбурил Анисимов. — Не лезет? — посочувствовал Михаил. — Главное, Солдата береги. Он тебе с Капитаном ещё понаделает, а этого можно в расходный материал. — Не вылезет — вытащу щипцами, а там будь что будет, — махнул рукой Анисимов. — У тебя-то как? — Да вот отпуск хочу взять. Уложу твоего красавца баиньки и поеду месяца на два домой. По жене соскучился и по родителям. Анисимов позавидовал Михаилу по-хорошему. Ему самому ехать было некуда, он был сиротой и холостяком, а работа его была там, где он жил. Но и он подумал, что если Солдат отправится в камеру и не доставят неожиданно омег, то надо наконец взять путёвку и махнуть в санаторий на море, поплавать, полежать на солнышке да погулять с красивыми отдыхающими барышнями по набережной под ручку. — И то дело ты говоришь, Миша, — отозвался Анисимов. — Надо будет и мне отдохнуть. *** У Стива откуда ни возьмись появился нож. Широкий армейский нож с острым лезвием, которым и лучины нащипать, и консервную банку вскрыть, и горло вражескому часовому взрезать. На лезвии тускло блеснул свет лампы. — Пожалуй, я его не оставлю, — решительно заявил Стив, покачивая нож в ладони. — Вскрою тебя и заберу ребёнка с собой. Навсегда. А ты оставайся тут, раздвигай ноги и прыгай, как дрессированный пудель по команде. С этими словами Стив прижал ледяное лезвие ножа к животу Баки прямо под пупком. *** Солдат мотал головой и что-то бормотал. Да, забористую штуку из-за бугра прислали, раз уж самого Солдата так напрочь вырубило. Анисимов послушал трубкой сердцебиение ребёнка — оно слышалось, хоть и было слабоватым. Чёрт, кажется, начинается асфиксия. Пора заканчивать весь этот балет с реверансами. Он положил руки Солдату на живот, дождался схватки и надавил, помогая мышцам вытолкнуть ребёнка. *** У Баки было ощущение, что ломаются тазовые кости, в какой-то момент ему даже почудилось, что послышался хруст, но он уже не мог отличить реальность от воздействия препаратов. Он пытался сдерживаться, и это было больнее, чем тужиться и переживать схватки. Он не может отдать его им. Не может. Не… Звук пощёчины, заливший щёку жар, а потом жёсткий голос: — Тужиться я за тебя буду? За три года рожать разучился? Или дебила нам подкинуть решил? Баки всхлипнул от боли и, сдавшись, напрягся, слыша позади размытые голоса, пытаясь заставить ребенка двигаться. Кажется, закричал. Всё его существо охватила одна длинная, непрекращающаяся адская боль. Всё было, как в замедленном кино, перед глазами плыло. Он ничего не понимал, безуспешно пытался тужиться. А потом вдруг боль стала такой сильной, что точки перед глазами внезапно расползлись, пока зрение целиком не заволокла жгуче-яркая белая пелена. В ушах противно пищало на единой ноте. Баки бестолково мотал головой, пытаясь проморгаться, избавиться от шума в ушах. Всё, что он чувствовал — агония. Везде. Повсюду. Пронизывающая до самых костей, но сильнее всего — между ног. Баки чувствовал, насколько давит, тянет и жжёт в проходе. Он подумал, что, возможно, уже мёртв. Но потом внутри что-то сдвинулось, напряжение между ног возросло, и вдруг ребёнок пошёл. Он вылетел из Баки так быстро, что ему показалось, что малыш пролетит сейчас и ударится о противоположную стену, как пробка из бутылки игристого вина. И сразу стало легче. Настолько, что теперь Баки обессиленно заплакал от того, что больше не болит так сильно. И почувствовал, что слабеет от наступившего облегчения. Вот только… Ребёнок. Не плакал. Он же должен заплакать, должен… "Стив!" — взмолился он внутренне. — "Пусть он заплачет!" И ответом ему стал звук, словно котёнок чихнул, а следом первый дрожащий, слабенький крик. — Мальчик! — громко объявил незнакомый голос. — Нормальный здоровый мальчик, Андрей! Поздравляю. И Баки позволил себе немного отключиться. Мозг заволокло мутной дымкой, и Баки никак не мог сфокусироваться, он просто не соображал, что произошло. Он крепко зажмурился, до хруста сжав челюсти. У него вдруг появилось ощущение, что он не родил, а убил своего ребёнка. Отдал его на боль и мучения. Они же не оставят его в покое. В это время его тело снова задёргалось, следуя собственной программе, и принялось готовиться к тому, чтобы родить послед. Ребёнка больше слышно не было, но голоса Анисимова и незнакомого техника звучали расслабленно и спокойно. Врач локтем облокотился на колено Баки и перебрасывался с техником шуточками насчёт того, что у всех как у людей, а у них с Солдатом всё через жопу. Баки не мог расслышать всего, но тон был весёлым, порой в разговоре проскальзывал смех. Собрав последние силы, Баки дёрнул ногой, спихнув локоть, однако врач тут же снова как ни в чём не бывало опёрся на неё. Будто локоть случайно соскользнул. Баки закрыл глаза и откинул голову, чувствуя себя ничтожным, как таракан. Он застонал, когда почувствовал спазм тела, выталкивающего послед. Из его раскрытого отверстия, гигантского, как жерло пушки, до сих пор что-то текло. Но его это уже не беспокоило. Всё закончилось. Баки закрыл глаза.