Strangers in the night

Ведя машину по пустынному утреннему шоссе в сторону Сильвермайна, Геральт время от времени поглядывает на парнишку на заднем сидении. Сначала тот таращится по сторонам, потом задрёмывает, откинув голову на спинку, и только что слюну не пускает. Тёмные нечёсаные волосы падают на лоб, рот приоткрыт, губы мягкие, как у девчонки. Сам угловатый, тощий, а лицо округлое, нежное. Ресницы длинные. Блять, одёргивает он себя. О чём ты думаешь? Это пацан, щенок перепуганный. Вцепился в тебя, потому что боится своих призраков. А то, что смотрел на тебя с таким выражением, будто хоть сейчас подставится, так это тебе, Геральт, привиделось. — Не привиделось, — подаёт голос Ламберт, и Геральт запоздало понимает, что последнее слово брякнул вслух. Он косится на напарника. Тот сидит, развалившись, уперев ступню в бардачок. На губах — улыбочка. Геральт такие улыбочки ненавидел до зубовного скрежета. — Ты о чём? — цедит он, глядя на дорогу. — Ну, ты ж сейчас о нём думал? — Ламберт кивает головой назад. — Думаешь, я не заметил ничего? — О чём ты, блять? — О том, как он смотрит на тебя. И на меня, кстати, тоже. Держу пари, до него допёрло, что мы с тобой не только монстров убиваем и духов изгоняем. — И что? — Геральт сжимает губы. — Думаешь, это его завело? — Конечно. По нему за версту видно. Недотраханный, голодный мальчик с желаниями, за которые в приличном обществе бьют морду. Призрак там или кто — неважно, он сейчас не об этом думает. — Зато нам с тобой нужно об этом подумать, — обрубает Геральт. — Открывай интернет, ищи давай. Сильвермайн, шахта, убийства, дети. Сам знаешь. Ламберт лезет за телефоном. Говорит, улыбаясь: — Знаешь, что мне всегда в тебе нравилось? — Мой член? — Кроме. То, что ты, такой умный вроде, здоровый, осознанный мужик — и боишься своих же собственных желаний. Запрещаешь себе думать, если тебе кажется, что это неправильно. — Ламберт, блять. Это мальчишка. Глупый и напуганный. Я не могу трахать глупых и напуганных детей. Это не в моих правилах. И потом, у нас есть дело. — Он не ребёнок, ему минимум двадцать один год, иначе он не смог бы вступить в права наследства. В двадцать один год ты переимел половину Остина, оставив мне вторую половину. Скажешь, нет? Чем ты лучше него, скажи? — Тем, что меня не преследовали маленькие грязные девочки с мёртвыми глазами. И на моём пути не встречались убийцы монстров, от которых воняет смертью и сексом в придорожных мотелях. — Тебе встречались ребята и похуже. — Отъебись, — рычит Геральт, сжимая руль. — Не ори, разбудишь нашего одуванчика. Услышит лишнего. Геральт угрюмо замолкает, глядя на мокрое шоссе, убегающее под колёса. По обеим сторонам мелькают низкие домики — пригороды Сильвермайна. — Ты просто сука, Ламберт, — говорит он после недолгого молчания. — Я просто помогаю тебе осознать твои заскоки, — отзывается тот с коротким смешком. — Хоть ты и всячески этому сопротивляешься. — Я. Не. Трахаю. Детей. — Тогда прекрати пялиться на него в зеркало. Меня отвлекает. Я чувствую, как от тебя несёт возбуждением. А от него, даже спящего — ответкой. У меня стояк. Дай мне почитать про этот ебучий Сильвермайн, иначе я заставлю тебя съехать на обочину и отсосать. Геральт молча показывает ему фак. И заставляет себя не смотреть в зеркало. Ламберт роется в телефоне. Читает, хмурится. — Нашёл кое-что. Слушай. Сайт, конечно, херня жёлтая, но всё же. В 1913 году владельцем шахты был некий Генри Барклай, погибший от несчастного случая в сентябре этого же года. Пишут, что якобы он спустился в шахту вместе с рабочими, там что-то рвануло, и Барклая завалило. А за год до этого в Сильвермайне, который тогда был шахтёрским посёлком, стали пропадать люди. Мужчины, женщины, дети. Семнадцать человек как в воду кануло. Так и не нашли. Рабочие утверждали, что это дело рук Барклая, который, цитирую, «спелся с дьяволом», но доказательств его причастности так и не удалось обнаружить. Вообще он был примерным семьянином. Жена, двое детей. С мэром ручкался, городской совет под себя прибрал. Рабочие места обеспечил — весь город на него пахал. — И убивал на досуге. — Никто не знает. Ищейки из Топеки приезжали, расследовали, но ничего не нашли. Дело закрыли. Шахту заколотили. Город почти опустел, и только в 1966 году сюда вернулись люди. Сильвермайн быстро разросся, открылась ткацкая фабрика. Тогда же хотели открыть и шахту, но что-то пошло не так. — Что именно? — Не написано. Тогдашний мэр города запретил. Его сын, кстати, пошёл по его стопам и сейчас рулит Сильвермайном. Звать Фрэнк Тодд. Поговорить бы с ним. Кстати, в год, когда шахту закрыли, мэром тоже был Тодд. Уильям. — Хорошая идея, — Геральт заглушает мотор, остановив машину у закусочной. — Давай сначала пожрём и по кофе выпьем. Я забыл, когда ел в последний раз. Позади возникает какая-то возня, и между передних сидений появляется взлохмаченная тёмная башка. Синие глаза смотрят сонно. — Приехали? — сипло спрашивает мальчишка, приглаживая вихры. — Приехали, — сухо отвечает Геральт. — Вылезай, пойдём перекусим. Они заходят в забегаловку. Душно, пахнет горелым жиром и кофе. Посетителей немного. За барной стойкой — девица в засаленном переднике, под глазом — плохо запудренный фингал. При виде гостей она обречённо вздыхает. Они занимают продавленные диванчики у окна. Геральт садится рядом с Лютиком. Ламберт плюхается напротив, брезгливо смахивает со стола крошки. — Милая, — говорит он подошедшей официантке. — Нам кофе покрепче, пару бургеров, омлет для ребёнка. Дам на чай на пару баксов больше, если скажешь, где живёт Фрэнк Тодд. — Фрэнки? — девица оживляется. — Да в конце Оливер-роуд, аккурат у поворота на шахту. Дом на отшибе, забор коричневый. Может, он сейчас в мэрии, но скорее всего нет. — Почему ты так уверена? — Потому что алкаш он, — ухмыляется девица. — И наш город ему вообще ни на столечко не всрался. Такой дырой стал, пока Фрэнки бухает. Копы все купленные, молодёжь, — она неодобрительно косится на Лютика, — в банды сбивается, по улицам ходить страшно. Папаша его, говорят, был хороший мужик, а вот Фрэнки как-то не задался. Жена его бросила, детей увезла… вот и пьёт себе, спивается, скоро помрёт, наверное. — Пока не помер ещё, поговорить нам с ним надо. — Ну, коли достучитесь, поговорите. Он ведь может и не открыть. Девица уходит за стойку и гремит посудой. Геральт со вздохом поворачивается к Лютику. И с размаху напарывается на этот щенячий, испуганно-восторженный взгляд, который Лютик не успевает пригасить. — Так, — говорит он, стараясь не думать об оживлении пониже пряжки ремня, — что ты знаешь об этом Фрэнки? Лютик пожимает плечами и ковыряет принесённый омлет. — Да ничего такого. Мэр и мэр. Бухает, да. Когда я мелким был, всё ещё было нормально. Мать работала у него секретаршей, не жаловалась. А потом вдруг всё пошло наперекосяк, миссис Тодд от него ушла, работать все стали через жопу, мать уволилась и перешла на фабрику. А Фрэнки… ой, мистер Тодд… с тех пор нечасто появлялся на работе. Ламберт отпивает кофе и морщится. — Господи, — говорит он. — Помои какие. — Ты говорил, что твои родители умерли? — Да, — Лютик опускает голову, возит вилкой по тарелке. — Год назад, в сентябре, попали в аварию. Влетели под фуру. Ночью дождь был. Я их ждал в мотеле, хотел поехать потусить в клуб. А вместо этого поехал в городской морг. — Сочувствую, — говорит Геральт. — Ничего, — Лютик встряхивает плечами. — Я нормально. Уже нормально. Его бедро касается бедра Геральта. Через два слоя ткани он чувствует тепло его кожи. Ему двадцать один, напоминает он себе. Тебе, сука, тридцать шесть. Ты хочешь испортить этому мальчику жизнь? Ты же прекрасно понимаешь, что, разобравшись с этим делом, вы двинете дальше, а паренёк не забудет вас уже никогда. Так всегда бывает. Он зарёкся ввязываться в подобные истории уже очень давно. — Лютик, ешь, — усмехается Ламберт. — В тарелку смотри, а то лишнюю дырку во мне провертишь. — Ламберт, блять, — тихо говорит Геральт. Лютик вспыхивает и опускает глаза. Они едят молча. Пьют дрянной кофе. Всё это время Геральт не может избавиться от возбуждения от близости Лютика. От звука его дыхания, запаха, тепла его гибкого тонкого тела. Знатно его накрыло, чёрт подери. И это притом что Ламберт с утра не успел дать ему по яйцам и смыться в душ прежде, чем Геральт вжал его в продавленный матрас. Мальчишка боялся и хотел. От него одна за другой пёрли волны желания такой силы, что в пределах этого стола завелись все. Его подстёгивала надежда, что они помогут, защитят, избавят его от страха, и в этой гремучей смеси Геральт просто терялся. Не знал, что с этим делать. Не отталкивать же его, раз уж взялись… Ламберт. Вот кто был настоящей занозой в жопе. Только он мог всё испортить откровенными намёками или действиями — с него станется. С моральными принципами у Ламберта всегда всё было плохо. Геральт искренне считал, что на его фоне он сам выглядит если не агнцем божьим, то близко к этому. Он зовёт официантку, рассчитывается, и они выходят на воздух. Накрапывает дождь. Унылые серые дома жмутся друг к другу как мокрые вороны. На улице — ни души. — Значит так, — бодро говорит Ламберт, прикуривая. — Я сгоняю в местный архив, покопаюсь там. Геральт, на тебе Фрэнки. Снимем номер в отеле, чтобы не мотаться туда-обратно, Лютик, подождёшь нас там. Встретимся, посмотрим, что удалось нарыть. — Можно с тобой? — спрашивает Лютик, глядя на Геральта. И тот не выдерживает, отводит взгляд, выругавшись сквозь зубы. — Нет, Лютик. Вали в отель, найди тот, что получше. Вот деньги. Сними номер и сиди жди. — Я… — Лютик облизывает губы и ёжится, обнимая себя руками. — Боюсь. — Чего? — спрашивает Ламберт. — Что она опять придёт. — Лютик, — мягко говорит Геральт, — такое редко бывает днём. Поверь нам, мы знаем, о чём говорим. Посмотри телик, закажи пожрать. Если что — запиши мой номер, звони. Блядские синие глаза. Чёртова чёлка. Невозможный этот, нежный рот. Двадцать один? Да хрен бы там, лет восемнадцать на вид. Я не трахаю детей, думает Геральт. Я вообще не трахаю никого, кто встречается нам по пути. Уже очень давно. — Лютик, — зовёт Ламберт, и мальчишка так же зачарованно пялится на него. — Проводи меня до библиотеки. А потом проваливай искать отель. — Ламберт смотрит на Геральта поверх плеча Лютика и улыбается глазами. «Я забираю его себе, — говорит этот взгляд, — и верну уже нам». — С-сука, — беззвучно цедит Геральт, круто разворачивается и идёт к машине. Падает на сиденье, зло бьёт ладонями по рулю. Заводит мотор, включает радио. — Something in your smile was so exciting… — льётся из динамиков знакомая мелодия. — Something in my heart told me I must have you… — Блять, — шипит Геральт и ударом кулака переключает станцию. *** Дом мэра Фрэнка Тодда выглядит жутко. Заросший лопухом двор, серые стены в потёках облупившейся краски, мутные окна — заброшка как она есть. Если бы не коричневый забор и не надпись Тодд на почтовом ящике, Геральт бы решил, что ошибся. Он подходит к двери и стучит. Ему кажется, что сейчас эта халупа рухнет. — Кто там, ёпт? — практически сразу орёт Фрэнк Тодд, мэр Сильвермайна. — Пошёл нахуй! — Открывай, Фрэнки, — говорит Геральт. — Полиция. — А, Маршалл! Маршалл, ты, что ли? — гремят замки. — Старый хрен, я и не думал, что… Фрэнк Тодд затыкается на полуслове, когда видит на пороге высокого мужика в чёрном, с белыми волосами и каменной рожей. Пытается бежать, но железная рука легко удерживает его на месте. Фрэнк Тодд щупл и весьма условно стоит на ногах. Судя по перегару, он уже успел похмелиться. — Ты кто, нахрен, такой? — спрашивает он, пятясь вглубь. — Можешь называть меня Геральт, Фрэнки. — Ну и имечко, — Тодд, шатаясь, падает на диван. Вокруг такая помойка, что Геральт старается не смотреть. — Немец что ли? Или поляк? Бухнёшь? — он протягивает Геральту заляпанную жиром бутылку. — Убери эту дрянь, Фрэнки. Я хочу поговорить с тобой. — О чём, блять? — О твоём городе, Тодд, — Геральт расчищает себе край стола от пыли и мусора и садится. — О твоей жене. О старой шахте. — А ты что за хуй? — невежливо интересуется Тодд. — Считай, что историк. Пишу летопись вашего чудесного города. Хочу знать подробности. — Историк… Ты такой же историк, как я мистер президент. Почему я? — Потому что ты — сын мэра, при котором в Сильвермайн вернулась жизнь. А он, в свою очередь, внук мэра, при котором всё пошло под откос, когда закрыли шахту. Почему её не открыли в шестьдесят шестом, а, Фрэнки? Кстати, глотни пивка, оттянет. Фрэнки покорно отпивает глоток и рыгает. — Папаша мне рассказывал, что с этой шахтой что-то нечисто. Вроде бы мой дед был в курсе. Про Генри Барклая слыхал? — он поднимает на Геральта красные глаза. — Слыхал. Говорят, он убивал людей. — Говорят… — Тодд шмыгает носом и основательно прикладывается к бутылке. — Мой дед с ним дружил. Отцу рассказывал, что честнее и порядочнее мужика в жизни не видел. Жена, двое детишек… Дом — полная чаша. На шахте всё кипело, работа спорилась, серебро рекой текло… — Но люди пропадали, Фрэнки. Почему решили, что это Барклай? — Ну… — Тодд почесал нос и обтёр руку о штаны. — Я точно не знаю, но вроде бы там была какая-то мутная история о сделке с дьяволом. Говорили, что Барклай не просто так напал на серебряную жилу. И всё его богатство и прочее — результат договора с сатаной. Ну, или не с сатаной, а с духом шахты, хер их разберёт. Короче, они порешили так: Барклай регулярно поставляет ему жертвы, а этот чёрт делает так, чтобы шахта процветала. — Звучит не очень правдоподобно. — А рабочие верили. Слухи ползли. Дед рассказывал, что к нему стучались, требовали разобраться. Семнадцать человек, шутка ли. — Дети среди них были? — Были. И что самое жуткое — совсем маленькие. Самой младшей вроде лет пять было. — Девочка? — Девочка, ага. Не знаю, кто, не спрашивай. Как по мне, чушь собачья всё это. Договоры с дьяволом, жертвы… — А если допустить, — Геральт наклоняется к Фрэнки, морщась от вони, — что Барклай действительно убивал, то твой дед знал об этом? И покрывал его? Тодд ухмыляется. — А чего ж нет. Барклай щедрым мужиком был. Мог и поделиться за молчание. — Почему твой отец не открыл шахту? — Потому что знал — если откроет, то никто не пойдёт туда работать. Ни за какие коврижки. Да и побаивался он. Верил во всю эту чушь. Даже пошёл раз туда и сам на деревяшках, которые вход закрывают, знак нарисовал. Вроде оберега. Чтобы, значит, демон не вырвался наружу. — Ну а твою жизнь что пустило под откос, Фрэнки? Город гниёт, ты бухаешь… — А у меня, Гремлин или как там тебя, свои демоны, — Тодд тянется за второй бутылкой, срывает пробку. — Когда грешки молодости оборачиваются таким кошмаром, что грех не запить. — Грешки молодости? — Ну, тебе, наверное, распиздели уже, что Софи от меня ушла? Вижу, что да. А я её любил. И Джейка с Агнес. Души в них не чаял. Напомни, почему я тебе всё это рассказываю? — Может быть, потому что я слушаю? — И то верно… Эх, — Тодд машет рукой. — Ещё когда мы женихались с Софи, я сорвался пару раз. Переспал с одной местной бабой, Меган Форд. Красивая была, жуть. Влюбилась в меня, хоть и замужем была. А потом вдруг пропала. Уехала куда-то вместе с мужем, а вернулась через год с ребёнком. Подкараулила меня у мэрии и заявила, что, значит, ребёнок тот — от меня. — Дай догадаюсь, ты её послал. Или откупился? — Откупился, — уныло говорит Форд. — На работу их обоих, Меган и муженька ейного, пристроил, ссуду на дом дал. Но прошло чёрт знает сколько лет, и кто-то стукнул моей жене. И как я ни пытался доказать ей, что ещё неизвестно, от кого малец, да и дело быльём поросло, она собрала вещи и в один день уехала. Разбираться не стала. Может, и не любила меня уже к тому моменту, хер знает. По любому, без неё тяжко стало. — Настолько тяжко, что ты на всё забил? Тодд поднимает на Геральта воспалённые глаза. — Ты, я погляжу, не любил никогда, мужик, — тихо говорит он. — Так, чтобы сердце, нахрен, рвалось. Вот втрескаешься по уши, а тебя кинут. Все, в кого ты втрескаешься. И тогда посмотрим, что ты выберешь, чтобы из этой пустоты выбраться — бутылку или верёвку. Геральт усмехается, качает головой. — Мне это не грозит, Фрэнки. — Не зарекайся. Тодд тяжело встаёт и выходит, покачнувшись. Геральт идёт следом, намереваясь покинуть этот не слишком гостеприимный, провонявший пивом и тухлятиной дом, но внезапно его внимание привлекает маленькая фотография на стене. На ней — моложавый и чисто выбритый Фрэнки Тодд в смокинге с розой в петличке и его жена Софи в белом свадебном платье. Что-то в лице Тодда беспокоит Геральта, но он никак не может ухватить эту мысль. Он снимает фото со стены и прячет в карман куртки. Тодд даже не заметит, что оно исчезло. В джинсах вибрирует мобильный. Сообщение от Ламберта. «Я кое-что раскопал. Приезжай в отель «Парадайз» на Бланкет-стрит, шестнадцать. Восьмой номер». Геральт ищет взглядом Тодда, но тот как сквозь землю провалился. Он досадливо сплёвывает, садится в машину и заводит двигатель. Но прежде чем тронуться с места, достаёт из-за пазухи и ещё раз внимательно смотрит на фотографию. И его прошибает холодный пот.