Strangers in the night

Когда дверь в номер распахивается, Лютик вздрагивает и отрывает голову от подушки. Он задремал. Ему ничего не снилось. Это хорошо. Входит Ламберт, на ходу снимая куртку и проводя рукой по мокрым волосам. Глаза возбуждённо блестят, под мышкой — папка с бумагами. Он швыряет её на кровать и улыбается. — Ну что, василёк, скучаешь? — Я Лю… — Да знаю, знаю, — Ламберт падает в кресло, вытягивая длинные ноги. Под облегающей футболкой отчётливо обозначаются красивые мышцы пресса. Лютик завистливо и жадно смотрит на них, понимая, что до такого ему ещё пахать и пахать. — Ты что-то нашёл? — интересуется он, с трудом отводя взгляд от живота Ламберта. — А то как же. Геральт скоро приедет, всё расскажу. Ты как тут? — Ждал, — пожимает плечами Лютик. — Телик посмотрел. Подремал. — Ничего такого? — Ничего. Несколько мгновений они молчат. Ламберт рассматривает Лютика, Лютик сверлит взглядом пол. Он физически чувствует животный магнетизм, исходящий от Ламберта, и сопротивляться ему ужасно сложно. Ламберт притягивает к себе взгляд. Ломает волю. Заставляет тело Лютика испытывать очень противоречивые ощущения. И всё это — не вставая с кресла. Лютик сбивчиво извиняется и убегает в ванную. Переводит дух, плещет в лицо холодной водой, чтобы хоть немного унять жар в щеках, и возвращается, собрав в кучу остатки былой гордости. В номере их уже двое, и все попытки Лютика сохранять лицо чуть не идут по пизде. — Привет, — говорит Геральт. — Как ты? — Нормально, — тихо отвечает Лютик. Если он ещё раз посмотрит на этих двоих, ему придётся ещё раз сбежать в ванную, включить воду и поставить рекорд по скорости дрочки. — Ламберт? — Геральт поднимает бровь. — Почему он такой зашуганный? — Я вошёл десять минут назад, какого хера ты спрашиваешь? Они смотрят на Лютика. Проклятье, они оба смотрят на него и чего-то ждут. Ответа, наверное. Или хоть какой реакции. — Я просто… эм… перенервничал, — Лютик улыбается и бессознательно трогает шрам на затылке. — Не каждый день я знакомлюсь с охотниками, которые будут защищать меня от личного призрака. И спал плохо. Он проходит мимо кресла, на котором развалился Ламберт, и садится на кровать, поджав ноги. Геральт занимает второе кресло. Они оба теперь пялятся на Лютика как два очень красивых и очень опасных зверя. — Ну что, — нарушает тишину Геральт. — Кто начнёт? Ламберт, валяй. — Я порылся в архивах, — сообщает тот, подтаскивая к себе папку. — Пришлось, правда, немножко поработать со смотрительницей… — Поработать? — Геральт поднимает бровь. — Ей на вид лет тридцать, сочная. Одинокая. Мы поладили минут за двадцать. Она пустила меня в хранилище, куда свозили полицейские рапорты за последнюю сотню лет. Я никогда ещё, блядь, не видел столько пыли. До сих пор глотку дерёт. — Давай к делу. — Меня интересовала, конечно, эта шахта. И Барклай. И хоть какие-то отчёты о пропавших. Так вот, отчёты я нашёл и скопировал. Даже пару дагерротипов обнаружил. А что касается Барклая, так тут он чист, как слеза. Ни заявлений на него, ни протоколов допросов, ничего. Копы из Топеки явно не старались. Единственное, что я выудил, это свидетельства рабочих, что на Барклая рухнул потолок шурфа, подломились опоры. Якобы они пытались его откопать, но там завал образовался футов в десять. — А зачем он вообще туда полез? — Понятия не имею. Рабочие единогласно твердили, что ничего не знали. — Ясно, давай дальше. — А дальше надо смотреть, — Ламберт подаётся вперёд в кресле, раскладывает на кровати ксерокопии. Имена, фамилии, описания убористым почерком. Донна Джейсон, тридцать пять, вдова. Ленни Уотерс, семнадцать лет. Майкл Доэрти, сорок один год, муж Эвелин, отец Сары и Джордана. Семнадцать человек. И две фотографии. Качество, конечно, дерьмовое. Но при взгляде на одну из них у Лютика не остаётся никаких сомнений. — Это она, — говорит он. — Та девочка. Геральт приглядывается к снимку. — Тут подпись: Мэри Лу Браун. 1912 год. — Мэри Лу Браун, — Ламберт вытаскивает нужный лист. — Пропала без вести четвёртого сентября тринадцатого года. Пять лет. Блондинка, голубые глаза, была одета в белое платье. Шестого сентября Барклай полез в шахту и погиб. Если он и убивал этих людей, Мэри Лу, скорее всего, была его последней жертвой. Геральт пользуется паузой и рассказывает всё, что узнал от Тодда. Умалчивает только про фотографию, говорить при Лютике не хочется. Позже. — Жена Барклая умерла от тифа через два года. Детей забрали в приют, который в семнадцатом году сгорел дотла. Наследников у Барклая не осталось. И всё, что мы имеем на сегодня, это мстительный дух маленькой Мэри Лу, который пробился через защитный знак, намалёванный Тоддом-отцом на перекрытии, и который надо упокоить. Вопрос — почему она преследует Лютика? Ладно, разберёмся. Съездим посмотрим шахту? — Давай сначала закажем поесть. Утренний бургер впитался уже. — Лютик, не бери с него пример, — ржёт Ламберт. — Если будешь столько жрать, сколько Геральт, станешь жирным и унылым неудачником. — Тебе даже жрать не надо, чтобы таким быть, — парирует Геральт. — Эй, — Ламберт задирает футболку и хлопает себя по загорелому прессу. — В каком месте я жирный? — Про унылого неудачника, значит, даже вопросов не возникло. О-окей. Лютик оживляется. — Могу предложить альтернативу пицце, тут неподалёку есть место с классными буррито. Я сбегаю? Геральт даёт ему пару купюр. — Сбегай. Мне поострее. Лютик берёт деньги. У него перехватывает дыхание — постоянно, каждый раз, когда он смотрит на них. Когда слышит их голоса. Он тупо пользуется предлогом, чтобы сбежать, выдохнуть хоть немного и вспомнить, что, вообще-то, он видит их первый раз, не знает даже настоящих имён, и поэтому безрассудное желание вручить им себя с потрохами выглядит глупее некуда. Он сбегает по лестнице так, словно за ним гонятся призраки. *** — Ты явно хотел что-то ещё рассказать, — Ламберт встаёт с кресла и прохаживается по комнате. Останавливается напротив Геральта, который сидит, задумчиво соединив кончики пальцев. Щёлкает у него перед носом. — Эй! — Я слышу тебя, придурок. — Тогда ответь. Геральт лезет в сброшенную на пол куртку, достаёт из кармана маленькое фото. Кидает его Ламберту. — Вот, смотри. Что скажешь? Ламберту достаточно беглого взгляда, чтобы понять. — Да твою ж мать, — говорит он потрясённо. — Та же мысль. — У Барклая, который, очевидно, убил девочку, не осталось наследников. Мстительный дух переключился на того, кто продолжил род сообщника убийцы. Сам того не зная. Охренеть история. — Получается, чуть больше двадцати лет назад Фрэнки Тодд, преуспевающий сорокалетний мужик, состоящий в прочных отношениях с некоей Сарой, параллельно потрахивал Меган Форд. Меган от него залетает, но всем говорит, что ребёнок от мужа. Потом является с сыном к Тодду и начинает его, очевидно, шантажировать, за что он предоставляет ей тёпленькое местечко в своей администрации и помогает со ссудой на дом. Так проходит десять лет, и кто-то доносит Саре о том, что у Тодда есть внебрачный ребёнок. Шило в мешке не утаишь, да и мальчишка становится уж больно похожим на мэра. Сара к тому моменту к Тодду уже, видимо, охладела, поэтому гордо собрала манатки, детей и свалила, оставив Фрэнки выбор — убить себя быстро или медленно. Он выбрал второй путь. — А меж тем, — подхватывает Ламберт, — где-то в Сильвермайне растёт сынок Тодда. Ходит в школу, гоняет в футбол… — Курит травку. — Лазает по шахтам. — И ни хрена не знает, почему его преследует призрак маленькой девочки. — В шестьдесят шестом папаша Тодда запечатал вход в шахту. Скорее всего, каким-то примитивным символом, который, однако, продержался довольно долго, прежде чем Мэри Лу Браун сумела выбраться. В затуманенный бухлом разум старшего Тодда она пролезть не сумела, и обрушилась на нашего невинного мальчика. — Настоящий убийца погиб, но Мэри Лу не успокоится, пока хоть кого-то из причастных не уволочёт на тот свет. — Один вопрос, — Ламберт цепляет большие пальцы за петли джинсов, встаёт перед Геральтом, расставив ноги и покачиваясь с мыска на пятку. — Причём здесь та песня? Геральт поднимает голову, задумчиво покусывает губу. — Тодд-старший запечатал вход в шестьдесят шестом… Ламберт лезет в телефон и суёт Геральту под нос экран. — Strangers in the Night, хит шестьдесят шестого. — Бинго. Папаша Фрэнки был меломан. Возможно, напевал её, рисуя знак. — Думаю, нам ещё пригодится эта информация, — Геральт хочет встать, но Ламберт неожиданно легко толкает его в грудь, наступает коленом между раздвинутых ног и наклоняется к его лицу. — Не спеши, — понизив голос, мурлычет он, и у Геральта встаёт — быстро и жёстко. Он без лишних слов дёргает Ламберта за ремень, подтаскивая к себе ближе, собирая носом в складки его мягкую застиранную футболку. Ламберт ворчит: — Ну что за нежности, блять… — Заткнись, — бормочет Геральт, запуская обе ладони под футболку. Оглаживает напряжённый живот, ощупывает каждую мышцу. Задирает ткань, ведёт носом по кромке джинсов. Ламберт запутывается пальцами в его волосах, растрёпывает пучок. — Мы скажем Лютику? — лениво тянет он, наматывая на палец белую прядь, пока Геральт вылизывает его живот. — О чём? — тот поднимает голову — губы влажные, глаза шальные, соображает плохо. — О его настоящем отце, — Ламберт отпихивает от себя его руки, плавным движением стаскивает футболку через голову. — Я не хочу сейчас об этом думать, — стонет Геральт, дёргая Ламберта на себя. Жадным длинным движением ласкает бока, зубами подцепляет язычок молнии. Ламберт притирается бёдрами, ближе, теснее. Мешает играть. Коротко взрыкнув, Геральт поднимается на ноги, толкает Ламберта на кровать. Наваливается сверху, жёстко целует, одновременно дёргая молнию, но Ламберт внезапно переворачивается, подминая Геральта под себя. Они перекатываются по кровати, молча сражаясь за право доминировать, и в этом — немаловажная часть их обычной прелюдии, если есть время и желание в очередной раз доказать друг другу, кто тут альфа. Побочный приятный эффект — одежда улетает со скоростью света, потому что победит тот, на ком останется хотя бы носок. Геральт проигрывает редко. Ну, или Ламберт уступает, хрен знает. В любом случае это чистый кайф. Уже понимая, что победил, он перекручивает Ламберта на живот, широко лижет между лопатками, прикусывает спину, обозначая своё право. Мышцы играют переливами, кожа скользит от пота, брать эту силу, это упрямое злобное великолепие — само удовольствие. Он рычит, наваливаясь, вжимаясь в Ламберта всем весом, член скользит между плотных крепких ягодиц, и Ламберт закидывает руку за спину, притягивает Геральта за бедро. — Выебешь уже, — шепчет он, — или так, похвастаться залез? — Смазка в сумке, блять. Ламберт выгибается, словно намерен стряхнуть Геральта, упирается взмокшим лбом в матрас. — Сука, ты же знаешь, что делать… О-окей. Два пальца, по слюне, до упора. Ламберт ахает и скалит зубы, царапает одеяло. Три. Геральт перехватывает свободной рукой запястье Ламберта, прижимает к кровати, блокируя попытку выкрутиться. Тело сводит от острого, бесстыдного желания засадить поглубже, вытрахать из Ламберта его дурь. Пусть ненадолго, но почувствовать свою власть над его силой, его блядской животной яростью… От двери доносится сдавленное: «Ох». Бля-а-а-ать, думает Геральт, утыкаясь лбом Ламберту между лопаток. Они нахрен забыли о Лютике. Лютике, который хер знает сколько времени стоит в дверях, уронив к ебеням свежекупленные буррито, и прижимает руку к ширинке. На лице — румянец, губы искусаны, синие глаза припадочно блестят. Со смутным чувством самолюбования Геральт догадывается, как торкнуло мальчишку это зрелище — два крепких, красивых мужских тела, ни малейшего изъяна, кроме шрамов, запах возбуждения, смазки, пота, секса. Он затуманенными глазами следит, как мальчишка нерешительно подходит к краю постели, и тут же Ламберт выкручивает руку из ослабевшей хватки Геральта и со всей дури дёргает Лютика к ним. — Продолжай, блять, — рычит он, подмахивая бёдрами, и Геральт засаживает ему чуть ли не всю руку, растягивая, выворачивая края. Он смотрит на Лютика, который подползает к Ламберту, ошалевший, вздрюченный по самое не могу, жаждущий, голодный мальчишка, на ходу выпутываясь из штанов, жадно разглядывая всё сразу. Ламберт подтягивается выше, поддёргивая Лютика за бёдра, раскидывает его длинные ноги по обе стороны и без предупреждения накрывает ртом его член. Лютик ахает, кусая губы, запрокидывает голову. Расхристанный, в одной мятой футболке, он выглядит, как воплощение самых грязных фантазий Геральта, которые, наконец, чёрт подери, начинают сбываться. Он ведёт ладонью по прохладному тонкому бедру, тянет под колено, подхватывает ступню Лютика и вылизывает гладкую косточку, одновременно въезжая в растраханного Ламберта по слюне и смазке. Тот издаёт хриплый стон, насаживается ртом глубже, одна рука — на заднице Лютика, другая сжимает бедро Геральта. А Геральт никак не может отпустить плывущий, обезумевший, голодный взгляд мальчишки, которого он тоже трахает — через Ламберта, через его умелый жадный рот — и эта мысль срывает крышу начисто, утягивая за собой последние крохи сомнения: а надо ли… Надо. Лютик дышит сорванно, с хрипами, подаваясь на язык Ламберта, посылая Геральту волны отчаянного «хочу-хочу-хочу» всем телом, не сводит с него глаз, что-то шепчет, выгибаясь, подставляя себя под его взгляд — как под губы и руки… Геральт вздёргивает Ламберта выше, вцепляется в мокрые от пота бока. Тот мычит, с мокрым пошлым звуком втягивая в рот член Лютика, и тот запрокидывает голову, отпуская, наконец, взгляд Геральта, содрогается всем телом, кончая, и кусает кулак, чтобы не заорать. И тогда Геральт, продолжая размеренно вбиваться, перехватывает Ламберта поперёк груди, отлепляет от тяжело дышащего, окончательно поехавшего Лютика, ставит на колени и, сплюнув на ладонь, ведёт по члену. Ламберт накрывает его своей рукой. Они оба теперь смотрят на Лютика, добивая, дотрахивая его взглядами, показушными движениями, и всё заканчивается тем, что Геральт кончает первым, а Ламберт догоняет спустя пару секунд, выплёскиваясь на футболку распластанного под ними мальчишки. И расцепляются, тяжело валясь на постель, мокрые, затраханные, довольные, как два обожравшихся кота. Лютик по-прежнему полулежит на краю, и вид у него такой, будто Санта Клаус вместо подарка достал из мешка огромный чёрный дилдо. — Буррито всё? — хрипло спрашивает Ламберт, кивая на пол. — А? — ошалело вскидывается Лютик. — Тебе бы только пожрать, — Геральт пихает его в бок. — Кто бы говорил, — Ламберт мстительно вытирает о его живот испачканные спермой пальцы, скатывается с кровати и уходит в ванную. — Лютик, — зовёт Геральт. — Д-да? — Лютик переводит на него охреневший взгляд. Встрёпанный, мокрый, в заляпанной футболке, пола которой прикрывает то, чем Геральт так и не успел насладиться, он пахнет и выглядит чертовски соблазнительно. Угрызения совести маячат где-то на периферии, всё остальное занимает желание получше изучить открывающиеся перед ним возможности. — Ты вообще как? — Я? — Лютик с трудом фокусирует взгляд. — Честно. Меня перекрутило, выжало и выкинуло в грёбаную реальность. Блять, я не знал, что так бывает… Я не хотел… боялся подходить. Смотрел на вас и думал: какие, ну какие же они… — И какие? — О-ху-ен-ны-е, — по слогам выдыхает Лютик, подползает к Геральту и целует его. *** После душа, переодеваний, поедания останков расплющенных буррито, Геральт и Ламберт деловито обсуждают что-то, что Лютику совсем не интересно. Он всё ещё на жёстком отходняке. Призраки, шахты, мёртвые девочки и маньяки отступили на второй план. Он может думать только о губах Ламберта на своём члене. И о глазах Геральта, которыми он трахал его всё то время, пока натягивал Ламберта. Поэтому когда Геральт зовёт его, Лютик реагирует далеко не сразу. — А? — Кажется, мы погорячились, — ухмыляется Ламберт, пихая Геральта в бок. — Как думаешь, надолго это? — Боюсь, да. — Ну, как всегда. Как всегда? Лютик выцепляет эти слова из бессмысленного шума, осознаёт, и его словно окатывает ледяной водой. Получается, они так делают… не только с ним. Мотаются по штатам, занимаются своим экзорцизмом и попутно затаскивают в койку тех, кто приглянется. И вот сейчас можно ставить новую галочку. Он сжимает губы и отворачивается. Отчего-то обидно аж до слёз. — Лютик, — на плечо ложится тёплая рука. — Ты чего? — Ничего, — он мотает головой, поворачивается и наигранно весело спрашивает: — Так мы едем? Геральт и Ламберт переглядываются, и Лютик замечает, что Геральт почти незаметно отрицательно качает головой. — Что? — Неважно, — Геральт треплет его по плечу. — Поехали. Заглянем по пути к Фрэнки, если он не успел набраться, спросим, не осталось ли от его папаши каких-нибудь записей, дневников или чего-то в этом роде. — Отличная идея, — Ламберт встаёт с кресла, потягивается, подмигивает Лютику и, подцепив куртку, идёт к двери. — Жду у машины. — Геральт, — шепчет Лютик, когда за Ламбертом закрывается дверь. — Ты сказал «нет». Что — «нет»? — Когда? — хмурится Геральт, прочёсывая пальцами волосы и забирая их в узел на затылке. — Минуту назад. Когда я спросил, едем ли мы. Геральт замирает на секунду, потом в его странных глазах что-то мелькает, и он качает головой. — Это тебя не касается, Лютик, — спокойно говорит он. — Одевайся, поехали. Когда они подъезжают к дому Фрэнка Тодда, Геральт приказным тоном говорит, что пойдёт один. Он пропадает на целую вечность, пока Ламберт развлекает Лютика похабными анекдотами и всего один раз небрежно целует, перегнувшись через спинку сиденья. Это выбивает Лютика из реальности ещё на несколько минут, и он приходит в себя, когда Геральт садится в машину, потрясая замусоленной тетрадкой. — Мне чертовски повезло, — говорит он весело. — Фрэнки лежит в отрубе и пускает пузыри. Я обыскал дом. Был готов, что придётся перерыть кучу хлама, но нашёл всё, что нужно, на книжной полке. — Что это? — спрашивает Ламберт, и Геральт кидает тетрадку ему на колени. — Дневник Оливера Тодда, папаши Фрэнки. Я пролистал, пока шёл. В основном какая-то херня, телефоны, бытовые заметки. На предпоследней странице, открывай. Ламберт открывает. Лютик перегибается через спинку, нависает сверху, борясь с желанием одновременно укусить Ламберта за шею и прочитать всё до последней строчки. — Так, — говорит Ламберт и отмахивается от Лютика. — Тут у нас… ого, пентаграмма. Даже нет… каинова печать в примитивном исполнении. Закрывает демонов и призраков в ловушке, — поясняет он замершему в благоговейном молчании Лютику. — Оливер так пересрал, что приятель его отца выберется из-под завала в виде привидения, что где-то срисовал печать и попёрся закрывать шахту. Ритуал он тоже списал, вот здесь, — он тыкает пальцем в непонятные слова, написанные корявым почерком. — Пара формулировок неточные, но в целом должно было сработать. — Он захлопывает дневник. — Поехали, чего стоим? Геральт заводит двигатель. Лютик перебирается к нему, тянется сзади, нерешительно гладит по плечу. Его переполняет просто невероятное количество самых разных эмоций, и разобраться в них не проще, чем во всей этой экзорцистской мути. Поэтому он выражает то, что на поверхности — своё восхищение. Свою дурацкую влюблённость. Геральт поворачивает голову и, прежде чем тронуться с места, легко целует Лютиковы дрожащие пальцы, лежащие на его плече. Ламберт закатывает глаза и пихает Геральта в бедро. — Поехали, — повторяет он. И добавляет, понизив голос: — Я бы не хотел, чтобы этой ночью к нам троим присоединился долбаный призрак.