Be yours

Утро Шинсо начинается в абстрактный обед. Он с трудом открывает глаза, все тело потряхивает от усталости. Как долго он спал? Они легли, кажется, в начале седьмого утра, а сколько же сейчас? До него доносится сладкий запах кофе и приглушенное бормотания телевизора. Замотавшись в простыню, Хитоши подходит к гостиной, где на диване, с ноутбуком на коленях устроился Шота. На нем синяя футболка, которую в самом начале он нагло приватизировал из Хитошиного гардероба, и спортивные штаны, оставленные самим Аизавой еще во вторник, по принципу «Я все равно торчу тут целыми днями». Его волосы забраны в высокий хвост, свет от ноутбука поблескивает на очках, на щеках короткая щетина, которую Шота периодически почесывает. Хитоши облокачивается о дверной проем и, скрестив руки на груди, какое-то время наблюдает за Аизавой, улыбаясь. Мужчина был полностью поглощен работой и не обратил на вошедшего никакого внимания. Шинсо нравится наблюдать за ним в такие моменты. Он увлечен и сосредоточен, может даже ответить что-то, но не обратить внимание и тут же забыть, а потом разозлиться: «Нет смысла разговаривать со мной, когда я работаю! Я тебя не слышу, я в другом мире!», — пару раз Хитоши выдергивал его из «другого» мира минетом. Это было забавно, он даже не сразу осознавал, что у него стоит! — Ты такой милый, когда работаешь, — Хитоши решает подать голос. В этот раз Шота реагирует с первого раза. Кивает, не отрываясь от работы и спрашивает: — Давно встал? — А ты? — Шинсо подходит к нему и садится рядом, чмокая в щеку. — Меня разбудил звонок Тошинори, оказывается я согласился помочь ему с подготовкой общей программы для фестиваля, который пройдет в следующем месяце, и, конечно же, он не напоминал об этом до дедлайна, — Шота отвечает раздраженно, все еще не оборачиваясь. — Значит, ты тут надолго, — вздыхает Хитоши, вытягиваясь на диване так, чтобы рука Шоты стала опорой для его спины. — Я тогда пока телек посмотрю. Он без особого интереса щелкает каналы, находит какой-то мультик и пытается сконцентрироваться на нем, но выходит плохо. Над ухом щелкают клавишами, аромат кофе щекочет нос, но на проверку в кружке Шоты осталось совсем немного, а идти на кухню лень. Тогда Хитоши переворачивается на живот и снова принимается наблюдать за Аизавой снизу вверх, словно кот. — У тебя домашки нет, что ли? — подает Шота голос в какой-то момент. — Может, стоит вспомнить о проекте по истории? Или, не знаю, пойти придумать себе занятие? Сонный Хитоши очень хороший эмпат. Раздражение мужчины сразу передается ему. — А ты сюда работать что ли пришел?! Тут что, библиотека, где соблюдается тишина и покой?! Шота, наконец, отрывается от вордовского документа и поворачивается к нему. — Я же объяснил, — уже спокойнее говорить профессор, — у нас дэдлаин завтра, я должен что-то сделать. Потерпи несколько часов, я не ожидал, что ты проснешься так быстро, думал, до вечера проспишь. — Уже три, так-то, какого лешего я должен тебя вообще ждать? Я тут значит, иду к нему с любовью и обнимашками, а в ответ получаю фак и просьбу отвалить. Я тебе кто, кауч сервис: диван, вай-фай и дырка? Удели мне внимание, потом работай. Хоть, блять, доброго утра пожелай! — Доброе утро, — Аизава тоже повышает голос вслед за разгневанным хозяином квартиры. — Дай мне, пожалуйста, часик поработать, и я уделю тебе все внимание, что ты заслуживаешь, окей?! Он снова возвращается к ноутбуку. — А ты пока можешь заняться своими делами, напоминаю, у нас в понедельник практическая! Хитоши чувствует, как руки начинают дрожать от злости, а к щекам приливает кровь. Конечно, он помнит, что у него в понедельник сраная практическая, он же один из лучших студентов на потоке, так-то. — Заканчивай и проваливай, видеть тебя не хочу, — обижено буркает он и уходит в комнату. Козел, нет, вот надо было так испортить такую прекрасную ночь. Вот и повстречались, блин. А он только обрадовался, что теперь у него будут настоящие отношения, не просто одноразовый перепих и не какой-то секс без обязательств, а ништяки вроде совместного просмотра фильмов, походов по магазинам и совместном проживании. Нет, с Шотой точно невозможно будет жить. Они же поубивают друг друга, если оба будут беситься из-за работы. Злясь, Хитоши вспоминает, как когда-то, когда он жил с Шигараки, тот вечно выбешивал его тем, что не давал подготовиться к университету. Томура просто выдергивал у него компьютер из рук и уносил его в спальню, а если Шинсо, упаси боже, с кем-то что-то обсуждал по скайпу, то просто обрубал интернет. По крайней мере, Хитоши не поступает так. Но блин, можно было просто поздороваться. Один ебаный поцелуй, и он бы отпустил его работать на все четыре стороны. Так много, да? Парень достает свой ноутбук, но злость не позволяет ему сосредоточиться, так что, забив на домашку по праву, историю он сделал еще два дня назад, он пишет Изуку в ватсап. «Йо, хочешь что-то крутое расскажу о твоем профессоре? Я вчера узнал любопытные подробности», — пишет он, чувствуя, как немного успокаивается. Узнать о том, что любимый учитель Изуку девственник, это как выиграть в лотерею. У Мидории теперь будут развязаны руки, но, конечно, уже не будет так интересно наблюдать за развитием их отношений, если сказать ему, что их пиздострадания взаимны. «Я занят бро. Вечером», — приходит короткая отписка. «Ну и нахуй тогда идти. Занят он.» «Я с профессором» «Я тоже, нихуя мне не помогает. Ненавижу вас всех» Да блять. Ну и идите нахер, занятые они какие, да подумаешь! Что, никогда не пытались работать, учиться и справляться со сатириазисом одновременно? Ну так добро, нахуй, пожаловать. Стояк каждые два часа и куча незавершенных дел — стандартное состояние Хитоши. Он стучит по клавиатуре, беспорядочно вбивая запросы в поисковик, открывая и закрывая вкладки с книгами. Все бесит. Ничего не хочется читать. Входная дверь хлопает, и жужжит, закрываясь, замок. Шота ушел. Просто ушел. Кажется, обиделся и ушел. Так держать, Хитоши. Твой парень ушел, даже, блять, не попрощавшись. А вы даже, блять, повстречатьcя не успели. Не. Смешно. Нет. Смешно. До слез. Прокрутив их диалог несколько сотен раз в голове и расстроившись окончательно, он решает забить на все и напиться. Спасибо своей запасливости, алкоголя в доме хоть отбавляй, жаль только закусывать нечем. От яиц и бекона уже тошнит, от бухла, правда, тоже. Но на проебаные выходные и похмелье развлечение, так что Шинсо натягивает шорты и футболку, и выползает из комнаты. С какой-то детской надеждой заглядывает в зал, может, ему померещилось и Шота все же не ушел, и они смогут поговорить? Можно даже извиниться. Ведь и сам Хитоши виноват, что вспылил. Но диван пуст, телевизор бубнит тупым мультиком. Да вообще похер. Шинсо достает из морозилки водку и глотает прямо из горла. Напитка осталось на дне, но есть еще, кажется, виски или шерри, или да кого волнует «что», лишь бы унесло. Кай пишет, что заедет забрать платье вечером. Время пять, куда еще вечерее? Аизава тоже не возвращается, хоть и ушел, оставив свою одежду, может, работает где-то в кафе? А впрочем, мог и домой уехать, ключи от машины он забрал, а джинсы у него все же не единственные. Почему с ним так всегда? Шинсо постоянно страдает из-за своего длинного языка. Может, надо было просто заткнуться и дать человеку поработать? Потерпеть пару часиков, ну что он, умер что ли, если бы посмотрел кино или почитал, пока Шота работает? Зато потом могли бы сделать все, что планировали, и воскресенье Хитоши провел бы с ним, а не в одного и в похмелье. Бля, может в магазин съездить? Аизава был прав, надо же и есть иногда. Что там с этой бутылкой? Как можно так быстро было ее вылакать? Ох… Кажется злость разгоняет алкоголь по крови быстрее, иначе как его так сильно унесло? Когда в дверь звонят, он не особо соображает. — Ты слишком долг… — за дверью не Шота. Черная толстовка с капюшоном, светло-голубые слипшиеся волосы, глубокие синяки под глазами и наглый оскал рта в шрамах. — Шигараки?! Он дергает ручку на себя, но выпитое затормаживает движения. Фотограф просовывает ногу между дверью и дверным косяком. — Что такое, детка? Выгнал своего любовничка и скучаешь в одного? — парень протискивается внутрь, отталкивая Хитоши в глубь коридора. — Что ты тут делаешь?! Зачем ты пришел?! И как ты нашел мой адрес?! — столько вопросов, и даже не хочется знать на них ответы.— Просто уходи. Хитоши рефлекторно движется назад. А куда бежать в собственной квартире? — Тоши, ты мне не рад? — Шигараки закрывает дверь. Его наглая ухмылка режет по сердцу. — Да, вижу, что нет. Я пришел забрать платье и туфли. Господин Кай меня послал, он же дал мне адрес. Хитоши внутренне выдыхает, но не расслабляется. Это же Шигараки. Это же полтора года мучений. Ожоги, разодранная розгами спина, которая кровоточит и гноится. И каждый вздох ебаный ад. И бесконечные слезы. Бесконечная боль. Не та, приятная, возбуждающая боль, а та, от которой хочется порезать вены, вот только в доме ни одного ножа, который можно было бы использовать. И стертые в кровь запястья наручниками… — Я отдаю тебе вещи, и ты уходишь, — выдавливает из себя Шинсо, чувствуя, как бегают по коже мурашки. — Конечно, крошка, — парень поднимает обе руки, показывая, что не собирается принимать каких-либо других действий. — Не смей меня так называть, Шигараки! — Шинсо хмуро смотрит на него, спиной уходя в спальню и закрывая дверь. Он находит пластиковый пакет и аккуратно складывает в него платье, потом принимается искать коробку для туфель, схватив одну из них. Занятый в шкафу, он не слышит, как открывается дверь. — Миленько у тебя тут, — замок щелкает. — Большая кровать. Разобранная. Секс перед уходом? Фотограф подходит сзади. Хитоши чувствует, как он обнимает его за бедра. — Руки убери, — рычит он, крепче перехватывая туфлю. — Скажи, он удовлетворяет тебя? Он ведь уже довольно старый. — Заткнись и убери руки, — он напрягается, готовясь повернуться. Опьянение словно рукой снимает, в висках начинает бить адреналин. — Уходи, Шигараки. Пальцы на бедрах впиваются в него. — Признайся, Тоши, — рычит на ухо он, прижимаясь крепче. — Никто не может удовлетворить тебя так, как я. Ты можешь удовлетворить только себя, ублюдок! — Нахер иди! — кричит Хитоши, разворачиваясь и, не глядя, ударяя шпилькой туфли. Попадает по плечу. Томура вскрикивает и отстраняется, хватаясь за раненое место. Шинсо толкает его и бросается к двери, но Томура перехватывает его. — Куда ты это бежать собрался, — он хватает его за руку и больно толкает спиной о дверь. Размашистый удар в челюсть дезориентирует Хитоши, а удар в солнечное сплетение валит с ног. Ничего не евший парень блюет прямо на ковер, складываясь пополам от боли. Пинок по ребрам вызывает второй приступ рвоты. Шигараки поднимает его за руку и толкает на кровать. — Выглядишь отвратительно. Впрочем, целовать тебя я не собираюсь. Он пытается встать, но головокружение от удара и страшно тянущий живот не позволяют. — Сука! — орет он от отчаяния, слыша, как гремят игрушки в коробке. Что он там ищет? — Зачем ты тут?! Почему ты пришел?! — Я так долго искал тебя, детка. Ты хорошо спрятался, и в университете появлялся редко. И вот, когда, наконец, я тебя нашел… С кем ты был? Садился в машину с этим вот… — его голос срывается на рык, он серьезно рассержен. — Чем он тебе так понравился? На папиков потянуло, да? Шикарная тачка вот и все, что тебе нужно, чтобы ноги перед ним раздвинуть?! Он злится, по-настоящему, так, как злился раньше, если ему казалось, что Хитоши, не дай боже, слишком любезно с кем-то разговаривал. Он ревнует. Сердце Хитоши падает куда-то в низ живота, тело пробирает дрожь. В порывах ревности Шигараки творил самые жестокие вещи. — Я пришел забрать свое, Тоши, — Томура, наконец, находит то, что искал. Наручники. Шинсо делает очередную попытку встать, но в этот раз сильная рука фотографа толкает его обратно. — Пожалуйста, я не твой, давно не твой… — на глаза наворачиваются слезы, его начинает трясти, во рту прорезается горечь. — Пожалуйста, не надо… Холодный метал застегивается на левом запястье. Шигараки седлает его бедра, вжимает в кровать, пресекая попытки побега, щелкает браслетом о железные прутья спинки кровати. — Мне нравится эта кровать, очень удобно для игр, — скалится он, проделывая точно такие же манипуляции со вторым запястьем. — Ты скучал по мне, детка, я очень по тебе скучал. Думал, кончу, пока снимал тебя в том платье. Ты такой восхитительный, Хитоши… — Заткнись! Просто трахни меня и вали! — он не может его слышать, не после того, как Шота говорил ему все эти слова, не после того, как он почувствовал себя любимым, нужным… — Пожалуйста… Отпусти меня… Слезы скатываются на подушку, щекоча уши. Если бы не эта дурацкая ссора, ничего бы не было. Если бы он просто заткнулся и позволил ему поработать… Слезинки бегут про прочерченным дорожкам без остановки. Он громко всхлипывает, поджимает ноги, старается отвернуться, закрыть глаза и не видеть. Представить, что этого не происходит. — Пожалуйста? — с каким-то ядовитым сарказмом переспрашивает Шигараки, хватая его за подбородок и заставляя приподнять голову. — Не помню, чтобы мольбы работали, когда я просил тебя вернуться, когда я искал тебя и писал тебе. Ты сбежал от меня! Еще один кулак по лицу. Хруст. Что-то горячее начинает течь по губам и капать с подбородка. — Потому что ты больной ублюдок! Ты не трахаешь, ты насилуешь. Не играешь, а пытаешь! Это слишком! — выкрикивает парень, надеясь, что его услышит хоть кто-то. Но кто услышит его в этой квартире? Очередной удар рассекает нижнюю губу. — Прекрасно, — Томура начинает глубоко дышать. — Кровь на твоей бледной коже… Это так заводит. Его мучитель достает телефон и делает несколько фотографий Хитошиного лица. — Для личной коллекции, — ухмыляется он, стягивая с себя толстовку. — Помнишь мою коллекцию из твоих прекрасных фотографий? — Сдохни! — конечно он ее помнит. Столько боли было в тех фотографиях. По ним можно было проводит урок для докторов скорой помощи: вот это ожог расплавленным воском, видите эти вздутые места на коже? — Конечно — конечно, — торопливо отзывается фотограф, стягивая с Хитоши шорты и облизываясь. — Ты так и не носишь белья, какая прелесть, все для меня. Кто-нибудь… Кто-нибудь… Шота… Томура резко входит, зафиксировав бедра. — А теперь будь хорошим мальчиком и дай мне кончить, — от удовольствия он переходит на полу-свист-полушепот. — Ох, Тоши… Прекрасно, да, да… Хитоши сглатывает и, всхлипнув, закрывает глаза. Надо абстрагироваться. Надо представить, что он не здесь, что он не с ним. Он на берегу моря, шумят волны, летают чайки высоко в небе, шелестит листва. Волны ударяются о песок, разбиваясь в пену и омывая босые ступни Хитоши… Так неожиданно привычно вернулось это место, придуманное в те времена, когда Томура неделю держал его взаперти и насиловал, объясняя это «вынужденными мерами». «Ты был очень плохим, Хитоши! Ты заставил меня ревновать! Я говорил тебе, не надо так мило улыбаться этому Мидории, что он тебе, вообще, сделал? Ты дал ему, да? Скажи мне честно!» Спасите. Шота. Вернись. Спаси. В какой-то момент мозг все же абстрагируется. Хитоши читает простую мантру внутри, умоляя Аизаву вернуться. Так проще. Если убедить себя, что тысячу раз повторенное: «Вернись», — призовут на порог квартиры спасителя, то уже как-то не думается о кончающем в него насильнике. О том, как он изучает его тело, кусая, царапая, щипая, жадно зализывая укусы. Как он, забыв о собственном плане не целовать Хитоши в губы, лезет к его лицу, собирает кровь пальцами… — Нет, так не пойдет, — рычит фотограф в какой-то момент. — Ты снова делаешь это, не уходи от меня, Шинсо! Оставайся в сознании. Где ты там? Резкая невыносимая боль пронзает все тело, искрами разбегаясь по нервным окончаниям. Шинсо орет, моментально возвращаясь к реальности. Томура кусает его за сосок. Отчаянно дергая ногами и извиваясь, Хитоши умоляет его прекратить. Пальцы ног сводит от боли. — Хватит! Хватит! Остановись! Я тут, слышишь, я тут! — он безвольно откидывается на подушку, жмурясь и всхлипывая. — Господи. Убей меня. — Господь не поможет тебе, крошка, — Шигараки возвращается к своему занятию, снова входя в него и начиная медленно двигаться. — Что же ты все не возбуждаешься? Разве тебе не нравится секс? Хитоши отворачивается. Как же это мерзко. Как же мерзко чувствовать его внутри, снаружи, слышать его голос. — Так не пойдет, — снова качает головой фотограф. Он перекидывает ноги парня себе на шею, поднимая бедра. — Так точно должен попасть. Он начинает двигаться, входя до самого конца. От прикосновения ежика волос к нежной коже, Хитоши пробирает дрожь. Хочется блевануть. Тошнота уже у самого горла, и когда член Томуры задевает простату, его выворачивает. От страха, боли и омерзения. Это не может нравиться. Это не может возбуждать. — Я знаю, что тебе нравится, — продолжает шептать Шигараки, не обращая внимания на кашляющего кислой желтой жидкостью вперемешку с водкой парня. — И ты знаешь, сдайся и получай удовольствие, Тоши. Откашлявшись, Шинсо крепко жмурится. — Желаю тебе гореть в аду, ублюдок, — собравшись с силами, он плюет Томуре в лицо. Слюна, смешанная с кровью и кислотой, попадает в скулу. От неожиданности фотограф замирает. Проводит ладонью по лицу, пялится на мерзкую жижу на пальцах. И очень медленно поднимает на свою жертву взгляд полный отвращения и презрения. — Ну все, доигрался, — неожиданно спокойный голос в сочетании со сказанным пронзает леденящим холодом. У Хитоши даже, кажется, замирает сердце, но тут же снова начинает биться. Ровно. Спокойно. И тепло разливается по телу, прожигая ступни. Шигараки абсолютно серьезен. Это была последняя капля, больше неподчинение он спускать не будет. Томура выходит из него с громким хлюпом, сбрасывает его ноги на кровать, наклоняется, чтобы подобрать и надеть джинсы, неторопливо застегивается. Это все. Последнее, что увидит в своей жизни Хитоши: грязные черные джинсы и острое лезвие ножа-бабочки в длинных паучьих пальцах ублюдочного Шигараки. — Последние слова, Хитоши Шинсо? — Томура подходит к его лицу, перекидывая нож в пальцах. — О да, — у него как-то подозрительно спокойно бьется сердце. Ему же сейчас горло порежут, да? Почему же нет страха, почему не начать метаться в панике, стараясь оттянуть неизбежное? — Я… Он не успевает договорить. Они оба вздрагивают, услышав скрип замка входной двери. — Тоши, — приветливый голос Аизавы, — Я пришел с миром и едой! — Он вернулся? — недоверчиво переспрашивает Томура вполголоса. — Шота… — тоже тихо повторяет парень, ровные удары сердца снова сменяются рваными. — Шота… Шота! Шота, я мпфх… Шигараки зажимает ему рот рукой. — Разберусь сначала с ним, — фыркает он. Ручка двери поворачивается. Но защелка не позволяет войти. Еще раз. Еще. Удар. Щепки разлетаются в стороны, дверь распахивается. — Йо, старик, — скалится Томура, разворачиваясь к черноволосому. — Потанцуем? Шота бросает короткий взгляд на прикованного к постели Хитоши перемазанного слезами, кровью, блевотой и спермой. — Я убью тебя, — в два шага сокращая расстояние между ними, Аизава даже не позволяет Шигараки замахнуться. Хватает его за руку с ножом и резко выворачивает ее. Зашипев от боли, Томура пытается вырваться, ударяя его кулаком под ребра, но мужчина словно бы не замечает этого. Второй рукой он хватает Томуру за волосы и выволакивает на середину комнаты. Нож остается где-то возле кровати. Больно саданув коленом по носу, он дергает парня за волосы, чтобы заглянуть ему в глаза. — Начинай молиться о своем спасении, кому ты там должен молиться. Шигараки летит головой в зеркальную створку шкафа. Смачный удар, однако, фотограф устоял. Он разворачивается и, зарычав, бросается на Шоту. Удар. Аизава отпинывает парня к стене и несколько раз близко знакомит его с декоративной штукатуркой, окрашивая бежевое покрытие красным. Пинок. Удар. Удар-удар-удар. Аизава выглядит так, словно в него вселился дьявол. Шинсо с ужасом наблюдает за тем, как ритмично в фотографа врезаются кулаки. — Хватит! Шота, ты же убьешь его! — в отчаяние кричит он, стараясь вразумить своего мужчину. — В этом-то весь план, малыш, — и это слишком довольный голос. Можно ли остановить поезд, сошедший с рельс? Шота словно утонул в ярости, не осознавая ничего вокруг. — Этот кусок дерьма покусился на мое. Сейчас я доходчиво объясню, что так делать нельзя. Удар. Удар. — Ты слышишь меня?! — рычит он, оттаскивая парня от стены. Шигараки тихо скулит, его лицо превратилось в кровавое месиво, а руки безвольно висят вдоль тела. Хитоши едва разбирает тяжелое дыхание. — Сейчас будет твой последний вздох! — Остановись! Освободи меня, мне больно! — Шинсо пробует переключить его внимание на себя. Ему страшно. Он никогда не видел такой агрессии, никогда даже не думал, что Шота на подобное способен. Но боится не за себя, а за него. Если сейчас от Томуры останется одно воспоминание, как они будут из этого выкручиваться? Шота моргает. Отбрасывает безвольно повисшего у него в руках фотографа и подходит к Шинсо. Медленно опускается на кровать и осторожно проводит по щеке парня. — Где ключи? — его глаза все еще темны, словно бы и не человеческие вовсе, голос низкий и хриплый, окровавленные руки слегка подрагивают. — Верхний ящик, — вздыхает Хитоши, прикрывая глаза. До него постепенно доходит, что все кончено. Шигараки на полу, Шота отстегивает его запястья. Его больше не насилуют. Хлюп. Ик. Хлюп. Шмыг. Слезы заливают глаза, и он рыдает, прижав ладони к лицу. — Все хорошо, малыш, — Аизава обнимает его и гладит по волосам. — Все кончилось. — Прости… Прости меня… Пожалуйста, не уходи… Не оставляй меня, — неразборчиво шепчет Хитоши, всхлипывая. — Шшш, не надо, не плачь, я никуда не уйду, — Шота прижимает его к себе крепче и целует в макушку. — Слышишь? Я здесь, Тоши. Они сидят так, кто знает, сколько. Шинсо плачет, а Аизава укачивает его в своих объятиях. — Если бы я не выгнал тебя… — парень тяжело дышит, стараясь говорить разборчиво. — Я такой дурак… — Ты не выгонял меня, Тоши, я ушел в магазин, я не собирался уходить от тебя. Думал, куплю тебе твой чертов сыр, ты такой злюка, когда голодный. Глупое это словно «злюка», заставляет Хитоши улыбнуться. — Купил? — он вытирает окровавленный нос внешней стороной ладони. — Ага, четыре пачки. Все разные. Швейцарский, чеддер, мраморный, и не знаю, какой-то еще. — Неплохо, — он находит в себе силы посмотреть на мужчину. — Можно сделать фондю, у меня где-то в шкафу есть бутылка белого полусухого. — Отличная идея, — кивает Шота, тоже улыбаясь, приподнимая его лицо за подбородок, осматривая нос, не сломан ли. — Только давай сначала тебя отмоем. И разберемся с этим телом. — Ты… Ты убил его? — единственное, о чем сейчас получается думать — если Шигараки мертв, придется где-то закапывать труп. Хотя, можно попробовать утопить его в хлорке и кислоте, как в «Breaking bad». — Конечно нет, ему еще далеко до мертвого. Просто отключился, — Аизава презрительно косится на фотографа. — Когда он придет в себя, я ему еще раз объясню, что нельзя трогать мое сокровище. Вау. Сокровище, да? Вопреки всему Хитоши чувствует, как заливается краской. — Надо скорую вызвать и боссу позвонить, — он старается начать действовать, хотя адреналин уже спал, и дикая усталость колит все тело. — Кай послал его за платьем, думаю, он будет волноваться. — Звони, — Шота подает ему телефон. — А я пока пакеты на кухню отнесу, обидно будет если мороженое растает. Хитоши несколько секунд медитирует над экраном. Что сказать? «Привет, я тут немножко с Шигараки не поладил. Туфли, кажется, в крови, а сам Томура в отключке. Нет, я в порядке, меня всего лишь избили и изнасиловали…» — Тебя что? — тихо переспрашивает голос босса на том конце. Он что все это сейчас вслух сказал? — Эм… Привет, босс? — глупо выдает Хитоши. Ситуация почти дурацкая. Ему бы в шоке реветь и мечтать о скорейшем избавлении, но нет, вполне спокойно язвит на несмешную эту тему. — А как твой день проходит? — Что с Шигараки, и что он вообще у тебя делает? Ты дома? Что происходит? — куча вопросов вываливается на него быстрее, чем разлетающиеся мысли сходятся в предложение. — Эм… Я дома… — Я сейчас приеду, ничего не предпринимай! — резко прерывают его.

***

Шота выходит на кухню, дрожащими от гнева руками разбирая пакеты. Он бездумно вываливает в ящики овощи, кидает в морозильник мясо и полуфабрикаты, едва не разбивает стеклянную бутылку с соусом. Его зрение все еще немного затуманено, чувство пространства ломается, когда перед глазами снова и снова встает сцена: Хитоши на кровати с прикованными запястьями, закатанной до подбородка футболкой и раздвинутыми ногами, по внутренней стороне бедра размазана сперма вперемешку с кровью. На его лице застывшее выражение ужаса и боли, наливающийся синяк на скуле и заплывший глаз. А рядом с ним стоит какой-то урод с ножом. Аизава даже не думал. Он даже не пытался осознать ситуацию, мысли закрыла ярость, глаза залил гнев. Тоши… Этот человек тронул ЕГО Тоши. Посмел не только избить, но и изнасиловать. На их кровати, где еще несколько часов назад они спали, и Шота крепко прижимал Хитоши к себе. Мужчина захлопывает дверцу холодильника и делает глубокий вдох, сжимая трясущиеся кулаки. Больше всего ему хочется вернуться в комнату, привести этого человека в сознание и снова избить. Сломать еще несколько ребер, чтобы внутренне кровотечение было не остановить, чтобы смерть была мучительной, медленной, но неизбежной. Такой, что ожидала Хитоши, не вернись Шота вовремя. Господи. Он же мог опоздать. А мог и все предотвратить, оставшись. Дурацкая утренняя ссора. Без повода даже. Он просто не выспался, был зол на Тошинори, который вспомнил о проекте в самый последний момент. Он мог вернуться и найти остывший труп со вскрытым горлом. Он же его только нашел. И чуть не потерял навсегда. Шота до скрипа стискивает челюсть. Нельзя показаться Тоши в таком виде. — Кай скоро приедет, — кричит парень из спальни. Кай, стало быть, босс. Надо бы отмыть Хитоши от этой всей мерзости, что на нем. От чужих рук, чужих зубов. Дрожь снова пробегает по телу. Убить. Как только будет возможность. Сломать глотку, вдавливая подошвой ботинка. Аизава возвращается в комнату, берет парня на руки и относит в ванную, аккуратно опускает в холодную душевую кабинку и включает воду, принимаясь смывать кровь с лица. Хитоши сидит молча, уставившись в зеркальную стенку кабинки. Разглядывает ли он себя? Думает ли о том, что с ним случилось? Или о том, что сделал Шота? Пожалуйста, не молчи.  — Какой тебе гель для душа? С лавандой или кокосом? — спрашивает он первое, что приходит в голову. — Давай с кокосом, — пожимает плечами Шинсо, не особо реагируя. Может, и не стоит пытаться с ним разговаривать? Как вести-то себя? Аизава выдавливает гель на ладонь и принимается аккуратно растирать его по телу, стараясь не сильно давить на синяки. — Он тебя только по лицу бил? Ребра не сломал? — Нет, — Хитоши перестает изучать свое отражение, которое, надо признать, выглядело просто отвратительно, и принимается наблюдать за движениями руки профессора. — Ты меня едва касаешься. Тебе мерзко? Что? — Не говори глупостей, — он старается ответить спокойно. — Я не хочу причинить тебе боль, у тебя все тело в синяках. — Меня изнасиловали, — бесцветным голосом продолжает Хитоши. — И поверь, я бы все отдал, чтобы это остановить, — Шота останавливает руку. — Тебе должно быть противно. — Малыш, посмотри на меня. Шинсо поворачивает голову. Его глаза пусты и потеряны. Кажется, полное осознание произошедшего доходит до него только сейчас. Мужчина опускается на колени, чтобы быть на одном с ним уровне, смотрит пристально в глаза и продолжает: — То, что произошло — это не твоя вина. — Моя, — качает головой парень, и слезы снова катятся по его щекам вместе с водой. — Когда ты ушел… Я думал… Я думал, что ты обиделся. Я думал, что все испортил, и ты не вернешься. Я так расстроился, что просто решил выпить и забить… Но я так быстро опьянел, что даже не посмотрел в глазок. Я… Если бы я посмотрел, я бы не открыл. — Ты не мог знать, что это случится, — пытается успокоить его Шота, начиная смывать гель. Ему нужно что-то делать, иначе он пойдет добивать этого ублюдка. — Мог, — Хитоши прячет лицо в ладони. — Это уже было. Он… Он мой бывший. Я сбежал от него год назад. И когда увидел у Кая… Я просто не смог сказать, что знаю его, не смог признаться боссу, что все эти шрамы, которые мы замазываем Фотошопом — от него. «Я точно убью его», — приходит к выводу Аизава и как-то успокаивается. Надо лишь немного подождать. Когда Тоши успокоится. — Кай сказал, что Шигараки лучший фотограф, поэтому будет снимать нас. Он прав, у Томуры отличные работы… Мы когда-то именно так познакомились. Но… Он запирал меня, он не различал разницы между доминированием и насилием… А потом обнимал и говорил, что любит. Мне понадобился год и сильная пощечина от Изуку, чтобы понять, что такие отношения не нормальны, — он говорит все это, нервно улыбаясь, рассматривая слив. — Я думал, что все кончилось, я надеялся, за год он успокоился… Парень снова начинает плакать. — Я все мог бы остановить, если бы только не открыл чертову дверь… — Тоши, малыш, — Аизава целует его в висок. — Пожалуйста, не думай об этом. Не сегодня, так потом, на съёмке, или где-то еще, он бы нашел тебя. Только меня бы рядом не было. — Прости… Прости меня… — но Хитоши не слышит его. Шота заходит в кабинку, поднимает его и крепко обнимает. Он приподнимает его лицо за подбородок и целует, забив на то, как должно быть больно целоваться с разбитой губой. Прижимает крепче, не позволяя оттолкнуть или вдохнуть воздух. — Когда я увидел тебя на кровати, а его рядом с ножом в руке, — говорит он, наконец, разрывая поцелуй. — Я думал только о том, что мог опоздать. Секунда позже, он бы убил тебя. Я только нашел тебя, Тоши. Ты невероятный, я никогда не испытывал ничего подобного ни с кем. И при мысли, что этот урод мог отнять у меня все одним ударом… Если бы ты не остановил меня, я бы его убил. Потому что ради тебя я разнесу весь этот ебаный мир на осколки. Просто, чтобы ты был рядом, слышишь? Я влюбился в тебя как мальчишка, Хитоши Шинсо. Шинсо шмыгает носом. — Ты… Влюбился в меня? Аизава кивает. О да. Как говорит Ямада «вкрашился до потери мозга». — Ты не уйдешь? — недоверчиво переспрашивает он. — Нет. Я никуда не уйду. — А на работу? — К черту работу. К черту все. Я буду тут с тобой, пока тебе не надоест, — Шота улыбается, зарываясь пальцами в мокрые фиолетовые волосы. Успокоившись, Шинсо позволяет себя отмыть, обернуть в полотенце и отнести в зал. Шота переодевается в комнате в свои джинсы и какую-то очередную футболку Хитоши. На прощание он несколько раз пинает Шигараки под ребра, чтобы убедиться, что тот еще дышит. Хриплый стон в ответ его удовлетворяет. — Значит так, — шипит Аизава, дергая фотографа за волосы. — Я теперь твой враг номер один. Если тебе повезет выжить, знай, я не успокоюсь, пока не выпущу тебе кишки. Ты меня понял? Ты меня понял?! — Т.Да… — хрипит парень. — С…ко.ю. — Я же сказал, если тебе повезет выжить, Шигараки Томура. Скорая тебя точно спасет, а мы сыграем в русскую рулетку. Знаешь, где либо нет, либо лучше бы нет. Довольный достигнутым результатом, он возвращается в зал, чтобы помочь Хитоши одеться. — Мне нравится, — парень морщится от боли, но продолжает говорить. — Как ты пиздишь мои футболки. — Мне тоже, — Шота целует его в лоб. — Тебе надо поменьше говорить сейчас. Синяки отекают. Болеть будет очень сильно и долго. — У меня… Ох… Столько вопросов… Как ты смог его так отделать? Ты что… Тайный боксер или типа того? — Типа того. Тебе чай сделать? — Кофе, — протестует Хитоши. Шота снова уходит на кухню. Не рассказывать же ему про тяжелое детство, армейское воспитание и ежедневные драки с братом. Он наводит кофе, щедро вливает в него шерри и режет сыр. Не зря же он его покупал. Себе тоже шерри на два пальца, только уже без кофе, конечно. Они сидят молча. Шота облокотился спиной о подлокотник, устроив Шинсо у себя между ног. Так если что-то случиться, он сможет его защитить. Снова жужжит, открываясь, замок. — Это Кай, — Хитоши дергается, стараясь встать, но его не пускают. Невысокий молодой мужчина с коротким ежиком коричневых волос, в черной тряпичной маске на лице, белых бархатных перчатках на руках и белоснежным галстуком поверх черной рубашки проходит к ним. — Привет, — нервно улыбается Хитоши. — Шигарки там, в спальне. — Привет, — кивает Кай, подходя к дивану. — А это кто? — Это Аизава Шота, он… Мой… Парень, — секундное сомнение в голосе напрягает Аизаву, он не хочет, чтобы его босс знал об их отношениях? Они были вместе? Его рука на талии Хитоши рефлекторно сжимается крепче. Хитоши его. — Аизава? — переспрашивает мужчина, по-птичьи склоняя голову на бок. — Тот самый Аизава? — А тебе какой-то конкретный нужен? — Шота щурится. Гость кивает. — Меня зовут Кай Чисаки, — морщинки возле его глаз дают понять, что он улыбается под маской. — Уверен, моя фамилия тебе знакома. Даже слишком. — Провести тебе экскурсию, господин Чисаки, — Шота целует Хитоши в макушку, поднимаясь. В его вопросе недостает интонации, это больше похоже на приказ. Впрочем, Чисаки не из тех, кто позволит собой командовать. — Ну давай, раз предлагаешь, — они уходят в спальню под удивленное моргание ресницами фиолетововолосого, где Шота представляет творение рук своих. Кай осматривает скрутившегося на ковре парня, осторожно, стараясь не испачкаться в крови, отбрасывает с его лица волосы. — Живой? Тяжелое хрипение становится ответом. — Ребра сломаны, — поясняет Аизава, пряча руки в карманы джинсов. Его очень сильно напрягает близость такого человека как Чисаки. Если бы он знал, что Шинсо работает на него… — Помимо всего прочего. — Ясно, — Кай совершенно безразлично кивает. — Ты куришь, Аизава. Это тоже не вопрос. Они проходят мимо зала на кухню на балкон, закуривают. Шота с кивком принимает протянутую сигарету. Видел бы их сейчас отец. Они как Монтекки и Капулетти, и бесконечная между ними война. Представители двух городских сословий: сын главы Токийской полиции и якудза, — курят вместе на балконе, в квартире с изнасилованным мальчиком и едва живым насильником. В пору фильм снимать. — И так, — говорит Чисаки после нескольких затяжек. — Ты и Хитоши? — Ты и Хитоши? — переспрашивает Шота, в затяжку убивая почти половину сигареты. Десять лет без табака летят с пятнадцатого этажа пеплом. Он уже чувствует, как покупает пачку в ближайшем магазине, курит, сидя на поребрике, как в старые добрые. — Не все Чисаки — якудза, господин сын главы Токийского полицейского управления, — мужчина со стянутой на подбородок маской улыбается. — Не все Аизавы полицейские, — также недружелюбно отвечает черноволосый. — Я работаю в университете. — Значит, он твой студент? — Он мой парень, в первую очередь. Проблемы? — Наоборот, я очень рад, что о нем есть кому позаботиться, — они разглядывают улицу за окном, стоя боком друг к другу. — О Шигараки. Хорошая работа. — Знаю, — кивает Аизава. — Дай вторую. Он принимает протянутую сигарету. — Давно не куришь? — Десять лет и пять месяцев… Было. — Что будем делать, Аизава-не-полицейский? — Кай чуть поворачивается к нему, чтобы показать свой дружелюбный настрой. — Я хочу его убить. Поэтому придется вызывать скорую и полицию, — Шота поворачивается в ответ. — Взаимно. Когда я увидел, что стало с моей моделью… Я было подумал расстрелять его прямо тут на ковре, да хороший ковер, жалко. — А говоришь не якудза, — фыркает черноволосый немного дружелюбнее. — Впрочем, я бы не стал тебе препятствовать. — Я тот, кто я есть, но я выбрал путь честного гражданина, окей? — Чисаки поднимает руки, признавая поражение. — Пойду с Шинсо поговорю, если ты не возражаешь? Шота улыбается. Это протянутая рука мира. Чисаки Кай признает чужие права на его модель. — Совсем не возражаю, — Аизава жуткий собственник, и он научился уважать собственность других людей. — Он же твой подчиненный. Я договорюсь с полицией. — Благодарю, господин Аизава, — Кай открывает дверь, оставляя пачку сигарет на подоконнике. Шота какое-то время смотрит на нее, потом сдается и закуривает третью. Ему предстоит еще один тяжелый разговор.