Be yours

Очередной четверг рутинно сменяется пятницей. Хитоши улыбается в предвкушении, приближаясь к больничной палате едва ли не в припрыжку. Он не стучит, только кивает охранникам на входе, прежде чем распахнуть дверь. У Шоты посетитель. С понедельника в палате разбился мини-офис профессора Аизавы Шоты, где он консультировал по дипломным и курсовым работам, а также решал дела будущего фестиваля с Тошинори Яги или выслушивал очередное нытье Ямады Хизаши. Они не виделись со вторника. Резиденция Кая находится далеко от университета, так что даже несмотря на предоставленную машину и охранников, у Хитоши было чертовски мало времени, а в среду Ястреб утащил его на фотосессию аж в Нумату — два часа от Токио без пробок — с бурным графиком сьемок позвонить было почти невозможно. Так что все это время Хитоши активно развлекал своего профессора фотографиями самого неприличного содержания и длиннопостами, которые лучше бы не читать вслух. В результате после очередной партии фотографий сегодня утром он получил сообщение в одно слово: «Отхватишь». — Профессор? — Хитоши вежливо скалится заглядывая. — Вы хотели меня видеть? За те несколько дней, что парень посещал своего профессора, он уже дважды видел Мирио Тогату, который все еще сильно бесил, какого-то черноволосого жутко стеснительного парня и стерву младшекурсницу Яманаку Шидо. И вот, опять она. Стоит у кровати со стороны окна, склонившись так, что ее крохотная грудь в какой-то полупрозрачной блузке мельтешит прямо перед носом профессора. Кивает его комментариям, внимательно смотря в монитор, придавив подушечкой большого пальца свои накрашенные губки, чтобы они казались пухлее. Жест задумчивой шлюхи — так выразилась одна его коллега. Сука Яманака нагло выкладывает все свои карты, лишь бы заполучить внимание профессора. Аизава бормочет что-то про тонкости экономики выбранного девушкой периода, но услышав голос Хитоши, оборачивается. В тонких стильных очках и с высоким хвостом на макушке выглядит горячо даже в больничной рубашке. Из-за этого Яманака бесит сильнее. — Шинсо, — в глазах Аизавы мелькает нехороший огонек. Он внимательно оглядывает его внешний вид: кожаная куртка, укороченная черная водолазка, оголяющая бледный живот, светло-голубые обтягивающие джинсы с дырками на коленях. На нем почти нет макияжа, так как с самого утра он торчал в университете, но у больницы все же сделал себе тонкие стрелки и прошелся по ресницам тушью. — Профессор? — Хитоши слегка оттягивает горло водолазки. Ему жарко под пронзительным взглядом. — Вам не понравился мой отчет? Двадцать семь фотографий, детально показывающих насколько глубоко он может принять в рот и в задницу, а также короткое видео, как он кончает, задыхаясь чужим именем. — Госпожа Яманака, — Шота оборачивается к девушке, снимая очки. — Переписывайте себе все мои замечания и можете быть свободны, а вы, господин Шинсо, — он снова смотрит на Хитоши, — оставляйте свою куртку здесь, пойдемте, покурим. Обсудим ваш отчет. Мужчина свешивает ноги в серых спортивных штанах с койки, просовывает голые стопы в тапочки и поднимается. Под свободной светлой рубашкой видно бинты, перетягивающие грудь. Девушка покорно кивает, бросая на Хитоши прожигающий взгляд. Несколько месяцев назад он украл у нее место в крупной сьемке нижнего белья, впрочем, он же не виноват, что его задница понравилась фотографу больше? Они выходят, Шота кивает охранникам, один из которых тут же поднимается и следует за ними, держась на почтительном расстоянии. Видимо, за неделю он уже успел их вымуштровать. Съязвить бы, о том, что его даже в туалет одного не отпускают, да у самого в машине таких двое. Весь универ торчат перед кабинетами, дожидаясь его, даже с друзьями не поболтаешь особо. — Привет? — улыбается Хитоши, поднимая на него глаза. Лицо Аизавы не выражает особой радости, кажется, он зол. Это немного беспокоит. Он перегнул палку? Или что-то было в сообщениях из Нуматы, что ему не понравилось, и теперь будут разборки? — Что-то не так? — Двадцать семь, — шипит Шота, и его рука чуть сдавливает плечо Хитоши, прежде чем опуститься ему на спину и огладить оголенную кожу под тканью водолазки несколькими пальцами. — Двадцать семь ебаных фотографий. А нет, все нормально. Просто он взбешен, и сейчас Хитоши отхватит все то, что заслужил. Не зря же он старался, позируя у зеркала. Аизава подталкивает его в сторону туалета. Охранник остается у двери. — Тебе не понравилось? — продолжает Шинсо, когда его заталкивают в кабинку. — Нужно было больше видео, да? Глаз Аизавы дергается. Видимо, мужчина красочно представил последствия. — На колени, — раздраженно приказывает он, становясь у стены так, что унитаз оказывается слева. — Даже не поцелуешь? Не спросишь, скучал ли я? — Хитоши покорно опускается, позволяя широкой ладони зарыться в его волосы.  — О, я знаю, что ты скучал, — Шота усмехается, перебирая пальцами пряди на его голове, и резко дергает на себя, заставляя уткнуться носом в мягкую ткань спортивных штанов у основания его члена. — Твои попытки заменить меня дилдо выглядели довольно жалко. Шинсо бросает на него обиженный взгляд. Аизаву невозможно заменить. И дело не в размере или в очевидной разнице между сексом и мастурбацией, а в чувствах. Аизава занимается с ним любовью. Заниматься подобным с дилдо — невозможно. — А теперь, почему бы тебе не продемонстрировать, как сильно ты скучал? — мужчина снова дергает его за волосы в этот раз заставляя проехаться носом по всей длине своего члена. — Папочке не терпится в ротик? — подначивает Шинсо, одаривая его нахальным взглядом. У самого руки начинают подрагивать. Чужое желание, чужое нетерпение накрывает его, словно цунами. Он не делал минет с того самого дня — слишком сильные синяки на лице. Но прошел уже почти месяц и синяки сошли, их даже пришлось дорисовывать на сьемке. — Не помню, чтобы разрешал тебе язвить, — еще одно движение рукой в волосах. — Снимай. Хитоши покорно стаскивает с него штаны вместе с бельем до колен. Сглатывает, предвкушая. — Посмотри на себя, — фыркает Аизава, рука тянет за волосы, заставляя закинуть голову. — Ты на коленях в туалете больницы едва ли слюной не брызгаешь, не терпится взять в рот, да? Голос у него низкий и рычащий. Тот самый голос, который Хитоши представляет в голове по ночам, играя с собой. Повелевающий и будоражащий все внутри. Желанный. — Отвечай! — Да, папочка, — заворожено шепчет парень, чувствуя, как ухает что-то в животе. Боже, как он скучал. По этим сильным рукам и темному горячему взгляду. Скучал по этому ощущению, которое окутывает все тело: власть и желание. Аизава хочет его. И сам факт уже возбуждает до дрожи. — Оближи, — командует Шота грубо, приставляя свой член к самым губам парня. Ему нравится эта грубость, это обладание, которое Шота демонстрирует. Особенно сейчас, когда в памяти еще жива та нежность, которую Аизава подарил ему. Хитоши подчиняется, обнимает его за бедра, приоткрывает рот, мягко обхватывает головку губами и облизывает. Мужчина прикрывает глаза, когда Хитоши заглатывает больше, проходится языком по стремительно твердеющему стволу. Он чувствует, как набухает член во рту, чувствует, как сильно его хотят. И это пробивает до мурашек. Аизава низко стонет, когда Хитоши начинает двигать головой. — Вот так, — выдыхает он своим бархатным голосом, — сделай папочке приятно. Шинсо покорно мычит, пуская по члену волну мурашек, выдыхает через нос, расслабляясь, и заглатывает полностью. Головка проникает в самое горло, оно мягко сжимается вокруг нее, но лишь на несколько секунд, Хитоши двигает головой назад, выпуская член почти до конца, снова дразнящее облизывает головку. Аизава открывает глаза, смотрит раздраженно и дергает за волосы. — Не играй со мной, — предупреждает он. Шинсо снова берет всю длину и принимается старательно сосать. — Хороший мальчик, — шепчет Шота, поглаживая его по голове. — Такой старательный, такой мокрый ротик… Собственный член дергается в джинсах. От одних только этих слов. Хороший мальчик. Хитоши скучал. Он успел отвыкнуть засыпать без крепких объятий, отвык просыпаться один, готовить кофе на одного. Он слишком быстро привык к своему профессору. Шота, полностью облокотившись о стену, урчит довольный, как кот, жмурится, двигает бедрами в такт. — Хороший мальчик, — повторяет он, накручивая пряди на пальцы. Его голос теплыми волнами разливается по телу, накрывает, обволакивает, сворачивается в самом низу живота тугой пружиной. Шинсо старательно проходится языком по всей длине, оглаживает ствол, головку, заглатывает глубже. Аизава стонет довольно, но не громко, двигает рукой в его волосах, забирает контроль. Хитоши поддается, позволяет набрать нужный ритм, пускает глубоко и постанывает тихонько, пуская вибрации по члену. — Что, Тоши, — шепчет Аизава резкими выдохами, улыбаясь — кайфуешь от того, как я трахаю тебя в рот? Он снова мычит согласно и тянется, чтобы расстегнуть свои джинсы. Кайфует. От низкого голоса и грязных комментариев, которые не услышать от профессора кому-то еще. От сильной руки в волосах, полностью его контролирующей. Он скользит рукой под резинку трусов и оглаживает вставший член. Теплая волна пробегает по телу снизу вверх, щекоча сознание яркими молниями и вырывается тонким стоном из легких. — Разве я тебе разрешал? — Шота слегка оттягивает пряди на голове. — Руки на колени положи и не отвлекайся. Шинсо недовольно хмурится, но подчиняется. Это, значит, наказание такое? За фотографии? Какое-то время Шота молчит, только дышит сбито, глубоко, двигает бедрами в размеренном темпе, а Хитоши ловит своеобразную, очень проебаную, нирвану в пульсирующем возбуждении и ощущении толстого члена в своем горле. Он вспоминает свои детские тупые принципы, что-то вроде «Я буду делать минет только своему парню», — и как он быстро их растерял в погоне за сиюминутным/ сегодняшним удовольствием. А сейчас это Аизава. Его парень. Его папочка. Двигает его головой, насаживая на себя, дышит глубоко, шепчет периодически о том, какой Хитоши офигенный, давит своими горячими словами на возбуждение — почти болезненно. Темп нарастает постепенно. Шота совсем не торопится кончить, наслаждаясь каждой секундой. Сколько он трахает его рот? Несколько минут или вечность? — Тоши… — низкий голос Шоты пускает мурашки по спине. Его отпускают. Хватка ослабевает, пальцы соскальзывают огладить щеку, приподнять подбородок. Шота смотрит на него почти черными глазами. — Давай сам. Хитоши обнимает одной ладонью ствол у основания для удобства, а второй упирается в стену рядом с бедром Шоты, и начинает двигать головой. Он знает, как ему нравится, когда темп почти бешенный, когда даже вздохнуть нет возможности. Осознание неожиданно полученной власти — опьяняет. Хитоши может позволить ему кончить, набрав нужный ритм и пуская глубоко в горло, а может и резко замедлиться на самой — самой грани. — Блять… — врывается вместе со сбитым стоном. Аизава дергается в его руках, по его телу проходит дрожь. Чужое удовольствие отражается пульсирующей болью в собственном члене. Почти. Еще пара движений. Шинсо решает быть снисходительным. Он двигает головой, пока рука Аизавы снова не хватает его за загривок, останавливая и дергая на себя, вжимая носом в черные колечки лобковых волос. Он кончает прямо ему в глотку. Теплая горьковатая сперма выливается на язык, заполняет рот. Ее неожиданно много, Шинсо давится, отстраняется, но глотает. Собирает попавшее на губы семя большим пальцем, облизывает. — Ты в порядке? — Аизава одевается и помогает ему подняться, гладит по щеке, смотрит заботливо. Хитоши кивает, чувствуя, как розовеют щеки под этим взглядом. Конечно, он в порядке, его только что выебали в рот, а собственный член горит просто уже. — Папочка, — улыбается он. — Ты же позаботишься обо мне? Есть подозрение, что Аизава его сейчас жестоко обломает, но в таком случае месть будет незамедлительной. Шота скалится молча, все еще поглаживая его большим пальцем по щеке. Шинсо чувствует, как пробегает нервная дрожь по спине. Он же не оставит его так? — Шо… — неуверенно тянет он, но его тут же разворачивают, вдавливая лицом в стенку, сдергивают джинсы и чуть оттопыривают задницу. Аизава обращается с ним, как с куклой. Любимой куклой. Властный, знает, как Шинсо это нравится. — Я тоже скучал, — мурлычет он, прижимаясь к спине Хитоши, одной рукой сжимает голую ягодицу, вторую опускает на возбужденный член. — Скучал по тебе, Тоши. Хитоши дергается от прикосновений и стонет в закушенную губу. Он ломается быстро. Сразу. Отдается в эти горячие руки, сбивается с дыхания, чувствуя, как накатывает приливами удовольствие, когда Шота водит рукой по его члену. Как он делает это? Подбирает нужные слова? Говорит всегда правильно? Жесткий и грязный до дрожи, нежный до истерики. И всегда, сука, попадает. Колени дрожат. — Такой милый, — шепчет Аизава ему куда-то в спину, целуя голую горячую кожу. — Так старался для меня… Шинсо пытается было сдерживаться, но проебаную психику триггерит от похвалы. Ему приятно от чужих слов на физическом уровне. Аизава мог бы даже не касаться его, просто обнять и говорить все это на ухо. Кончил бы. Как миленький кончил, пискнув жалостливо. — Не помню, чтобы говорил тебе сдерживаться, почему ты не стонешь, Тоши? — собственное имя, как резонатор этим низким шепотом. — Мы… — Хитоши начинает толкаться в чужую руку, сбивая ритм, — в общественном…туалете. — И что? Опять же, разве я говорил? — рука на ягодице исчезает, чтобы приложиться обратно звонким шлепком. Хитоши вскрикивает от неожиданности. — Да. Пожалуйста. Сильнее… Рука прикладывается второй раз. Хитоши стонет. Послушно, не громко, как он умеет, когда дома, и совсем не важно, что о тебе подумают соседи. Но протяжно и высоко, так что собственные колени начинают дрожать сильнее, а кровь стучит в ушах. Как же хорошо. Руки Шоты. Поцелуи в спину. Его низкий голос: «Вот так, мой малыш, покажи, как ты можешь…» Он отдается потоку накатывающего удовольствия. Его сносит лавиной, топит под горячим снегом, душит отсутствием кислорода в раскалившихся легких. — Шо-та, — собственный голос в гуле крови не опознаваем. Слишком жалобный, слишком требовательный, слишком. — Шо-та. Чужое имя превращается в мантру и смешивается в гуле кипящей крови. Проходит еще одна бесконечность. Планеты выстраиваются в ряд где-то в его подсознании. Губы пересыхают от стонов, хрипов и вздохов. — Тоши, — неожиданно он слышит Аизаву. Его голос пробивается сквозь шум крови и разрывает какие-то мелкие гранаты в животе. — Мой малыш… Все снова смешивается в какой-то горячечный бред: низкий голос, сильные руки, тепло чужого тела. Шинсо кончает, взрываясь, распадаясь на атомы, ломаясь в руках Аизавы. — Признайся, у тебя фетиш на туалеты, — смеется Хитоши, уже когда поправляет причёску в зеркале. — Тебя вставляет запах хлорки и вонь. Кстати, твой охранник еще не решил, что ты утопил меня за плохо написанный отчет? Шота коротко усмехается, подходя к нему. — А где твоя охрана, хотел бы я знать? — Ждут в машине, — он обнимает мужчину за шею. — Хочешь с ними познакомиться? Классные ребята. Девушка и парень. Аизава мотает головой и, притянув его к себе за талию, целует. Шота курит прямо в туалете, забравшись на подоконник и распахнув форточку. — Мне лень спускаться до курилки, — поясняет он пристальному взгляду Хитоши. — Сам виноват. Хитоши, который стоит, облокотившись на угол окна и стены, жмурится согласно. У него тоже нет никакого желания куда-то спускаться, идеально было бы лечь, но нужно добраться до палаты. — Когда тебя выписывают? — спрашивает он. — В среду, при хорошем раскладе, — Аизава выдыхает облако дыма. Хитоши чуть склоняет голову на бок. В среду. Еще почти целая неделя. Бесконечная, тянущаяся неделя. С каких пор дни стали такими невыносимыми? Шота, вот, вроде, тут рядом — только руку протяни, но между ними еще почти целая неделя, стена дыма и застывший в глазах немой вопрос — а будет ли у них что-то после этой недели? Шота ничего не говорит сейчас, пока ему тут скучно в больнице, но когда он выйдет, когда поймают Шигараки и Шиндо, когда выветрится из крови адреналин… останется ли он? Хитоши принес в его размеренные дни чертов хаос, кучу не самых приятных в общении людей, периодические истерики и, вот, продырявленное плечо. Как часто подобное становится плотным базисом для долгих крепких отношений? — …Тоши? — он запоздало понимает, что Аизава что-то ему говорит. — Ты меня слышишь? — Да, конечно, задумался, просто. — Пошли, говорю, — мужчина спрыгивает с подоконника, выкинув окурок в окно. — Думаешь, Яманака уже свалила? Или она будет ждать тебя преданно? — Шинсо пытается переключиться. — С чего бы ей ждать меня преданно? — хмурится Шота, обнимая Хитоши за талию. — Она буквально взглядом тебя пожирает, неужели, ты не замечаешь? — Шинсо заводится мгновенно. — Не «не замечаю», а «игнорирую», — он смеется, открывая дверь. — Тоши, ты будешь порываться выгрызать глотку каждой студентке, что на меня посмотрит? Охранник, порядком заскучавший, мгновенно вытягивается по стойке смирно, когда они выходят. Он смущенно игнорирует руку мужчины на талии Хитоши, вежливо пропуская их вперед. — Если они будут лезть своими сиськами тебе в нос, то да! — Но мне не интересны их сиськи, — похоже, он даже наслаждается этим. — Если тебе так нравится, что она к тебе подкатывает… — Тоши, — Аизава едва может сохранить серьезное лицо. — Мне нравишься ты. И твоя ревность глупа. Он раздраженно толкает профессора в плечо, но это лишь вызывает прилив звонкого смеха. Может, Шота и считает это глупым, но… Но что он может поделать? Она ждет их в палате. Второй охранник, не покидавший своего поста, предупреждает о посетительнице. — Очередная студентка, профессор? — собственный змеиный шепот кажется глупым даже ему, но остановиться уже невозможно. — Малыш, — неожиданно серьезно говорит Шота, останавливаясь у двери, — если бы я мог сказать, что встречаюсь с тобой всему университету, я бы это сделал, но ты сам понимаешь, не ребенок уже, что проблем не оберешься ты. Каждая оценка, поставленная мной тебе, будет оспорена комиссией на предмет предвзятости, ты этого хочешь? Хитоши фыркает и распахивает дверь в палату. Сидящая на стуле девушка оказывается не студенткой. Школьницей. Серая форма старшей школы и портфель у ног. Длинные красивые черные волосы, чем-то немного напоминающие волосы Шоты. На секунду Хитоши впадает в серьезную панику. А что, если это его дочь?  — Шота! — восклицает девочка, поднимаясь со стула. Шинсо вопросительно смотрит на Аизаву. Мужчина тоже выглядит удивлённым. — Прости что без предупреждения, Киеши дал мне твой номер, но телефон разрядился по дороге… Аизава, наконец, понимает, кто перед ним. — Асае, ты? — он отпускает Хитоши и подходит к девушке. — Я думал, ты учишься в закрытой школе. — Отпросилась буквально на три часа сегодня, — девушка обнимает его. — Я так рада, что ты цел. Киеши рассказал, что произошло, но я не могла прийти раньше. — Все нормально, — он поглаживает ее по голове. — Асае, познакомься. Он оборачивается, подманивая Хитоши к себе. — Хитоши Шинсо, мой парень, — девушка вежливо кланяется. Шинсо смущенно кивает. — Тоши, это моя младшая сестра — Асае. Сестра. Конечно, у него же есть младшая сестра. — Очень приятно, — нервно выпаливает он, подходя ближе. — Можно просто Тоши. — Киеши так много рассказывал о вас, — девочка улыбается. — Вы назвали нашего отца пердуном и облили его водой. Шинсо чувствует, что краснеет, а Шота прыскает. — Ты стал героем этой семьи, — говорит он, притягивая его к себе. — Асае, рассказывай, как у тебя дела? Хитоши не вслушивается в их разговор. В ушах начинает звенеть. Его представили как парня члену семьи. Эта девочка учится в какой-то закрытой школе, скорее всего, видит Хитоши первый и последний раз. Аизава мог сказать что угодно: знакомый, друг, студент, — но он сказал парень. — Господин Хитоши очень красивый, — доносится ее голос словно из параллельной вселенной. Хитоши стоит перед этой милой девочкой в своей черной водолазке, открывающей живот, в своих обтягивающих джинсах и с макияжем на лице. Он только что отсосал ее брату. А она считает его красивым. — Я так краситься не умею. — Рано еще, — фыркает Шота, крепче обнимая Хитоши. — Шота, приходи к нам на Рождество, я приеду на каникулы домой, — Асае прощается, получив невнятное «Я подумаю». — Совсем еще ребенок, — зачем-то резюмирует Шинсо, усаживаясь на койку. — Сколько ей? — Пятнадцать, вроде, плюс минус, — пожимают плечами в ответ. — Брат года. — Я не претендовал, — Шота садится рядом и утыкается лбом ему в плечо. — Очень неожиданный гость. Думал, ей все равно, она же совсем малышкой была, когда я ушел. — А почему ты ушел? — вопрос вылетает сам. Хитоши привык, что они не говорят о прошлом, надеясь не тащить те проблемы в настоящее, но, оно, к сожалению, не согласно с их решением. — Долгая история, — уклончиво отвечают ему. — Расскажу как-нибудь потом. Лучше ты скажи, как живется у господина Чисаки? Как живется? Ну есть мини-бар, есть кофе в постель и выбор игрушек на ночь. Есть огромное зеркало и уютная большая кровать. В которой очень одиноко засыпать. Есть небольшой спортивный зал и бассейн, но Хитоши едва появляется там. Вечно то в университете, то у в больнице, то на работе. А еще есть страх. Что Шигараки как-то проникнет в особняк, что этот Шиндо придет в больницу, что в какой-то момент все пойдет по пизде, и Хитоши снова останется один. — Скучно без тебя, — Хитоши поджимает губы. От волос Шоты пахнет дымом и шампунем. Так привычно. — Неужели тебя не могут отпустить раньше? — Ремонт в квартире уже закончили? — Шота поднимает на него усталые глаза. — Кай говорит, к понедельнику. — Есть мнение, что меня тут держат из-за покушения, а не из-за необходимости ежедневной перевязки. Так-то я бы и ездить мог… Блять, — Шота прикладывается лбом о его плечо. — Ее же еще черт знает сколько будут чинить. Моя малышка… Он стонет так печально, словно бы потерял не машину, а любимого питомца.  — Там все очень плохо? — сочувственно спрашивает парень, аккуратно поглаживая его по волосам. Шота внезапно такой домашний. И Хитоши, привычно наматывая на палец длинные пряди из хвоста, ненавидит всю эту ситуацию еще сильнее. Хочется улечься с ним в кровать и просто лежать, играясь с волосами, щекотать дыханием грудь. Ехать в особняк Кая не хочется совсем. — Совсем плохо. Почти четыреста тысяч йен. Страховка покроет только половину, — Аизава снова несильно прикладывается лбом о его плечо. — А от тебя еще и ехать на метро черт знает сколько. — Считай это утренней зарядкой, — фыркает Хитоши. — Тебе полезно будет после выписки. Кстати, совсем забыл.  — М? — Киришима звал в клуб завтра вечером… Окей? — парень чуть ведет плечами. — Что окей? — Шота непонимающе моргает. — В чем проблема? — Ты… Ты не против? — А с чего ты вообще спрашиваешь мое разрешение? — Аизава отрывается, наконец, от его плеча и выпрямляется. Смотрит сверху вниз очень серьезно. — Ну… — Хитоши чувствует себя неуютно. Шота всегда задает вопросы ребром. Чего ты хочешь? Как ты сам считаешь?  — Мы же теперь вместе, и я не хочу проблем. — Кажется, я уже говорил что-то подобное, — мужчина хмурится. — Тоши, тебе уже не десять. Тебе не нужно разрешение мамочки. Достаточно просто сказать, что ты собираешься делать. Вспоминается Шигараки. Как однажды Хитоши без спроса ушел в кино с другом. И обжигающий воск на голой коже живота. Он тянется к давно затянувшемуся шраму от ожога у самой кромки ремня. Аизава ловит взглядом его движение. Читает моментально. — Тоши, я твой парень, не твой хозяин, окей? — он поглаживает его по щеке и целует в лоб. Успокаивает. — Если Шигараки решается подойти к тебе только когда ты один, лучше оставаться в толпе, не так ли? Шинсо кивает. Улыбается осторожно. Добро пожаловать в нормальные отношения, так что ли? У Шоты звонит телефон, и по усталому взгляду понятно, что звонит Ямада. — Он пытается помириться со своей девушкой, — Шота закатывает глаза. — Почему я должен в этом участвовать, хоть убей, не понимаю. — Тогда оставлю вас троих, — Хитоши дарит ему короткий поцелуй на прощание и уходит. Слушать нытье Ямады ему не хочется. У входа в больницу его уже ждет Lexus IS, ее заниженная квадратная мордашка приветливо мигает фарами, а задняя дверь вежливо приоткрывается, спасибо автоматизированной системе. Личный транспорт Кая Чисаки — белоснежная красавица, переливающаяся в закатном солнце, созданная в Японии для рынка США, а потому обладающая не только утонченным стилем, но и тонким напылением опасности. Такие леворульные машины впору главе Якудза, а не компании игрушек для взрослых. Впрочем, у Хитоши нет заблуждений на счет своего босса и близкого друга. — Однажды машины станут умнее людей и захватят мир, — он запрыгивает в уют бело-черной кожи салона. — Скучали? С передних сидений ему кивают сразу две головы. — Господин Шинсо, — Тога оборачивается к нему с переднего пассажирского сидения. Ее хрупкое телосложение, школьная форма и забавные растрепанные пучки из блондинистых волос на голове могут пустить пыль в глаза кому угодно. Но ее улыбка: счастливый оскал маньяка-каннибала, — ее острый нож в ножнах за спиной под длинной кофтой, и тот факт, что она — личный телохранитель Кая Чисаки — являются достаточными критериями, чтобы не сомневаться в ее компетентности. — Как прошла ваша встреча? Никаких проблем по пути? — Нет, боже, меня же не преследует толпа озверевших маньяков, — смеется парень, доставая телефон. Твайс, так зовут водителя и второго телохранителя Хитоши, заводит мотор. В отличие от хрупкой Тоги, он очень даже похож на телохранителя: сильное тело, шрам на лбу и суровый взгляд. — В особняк? — спрашивает мужчина. — Ага, — Хитоши подключает наушники, ему не раз говорили, что можно использовать блютуз и слушать музыку в машине, но он не хочет. Его музыка — слишком личное, чтобы с кем-то делиться. Он скидывает кроссовки и устраивается поудобнее на мягком кожаном сидении. Довольно наглое поведении в личном транспорте босса, однако, у него есть на это полное право. Дорога до особняка длинная и нудная, день был муторный, секс вымотал, так что, он не испытывает угрызений совести, это, во-первых. А во-вторых, Кай считает его семьей, значит, можно. Надо признать, что и Кай, и Аизава разбаловали его по отношению к дорогим машинам. Они в целом, сильно разбаловали его. Дружба, защита, забота, любовь. Глава клана Якудза и сын главы полицейского управления Японии. Это совсем не то внимание, которое надеялся получить обычный провинциальный мальчик, приехавший, не покорять столицу даже, просто жить. Свободно, счастливо, так, как ему хочется. Хочется? Ну-ну. А чего ему, собственно, хочется? Хитоши прикрывает глаза, прислоняет затылок к холодному стеклу.

Disgusted with this world now Under the lamp, one last dream I hear your voice, despite all of that And your words «respect each other» Cause in all the worlds I've come upon I never saw another one That sparkled like a diamond in the sun The exact room is pitiless Heaven falls at my feet

Он уже давно не помнит, а чего, собственно, он хотел от этой жизни? Дома родители считали его больным, неправильным. Доктора хором утверждали, что это психологическое. Впрочем, какая разница, что это, если лечения этому нет? Он просто испытывал постоянное желание. Ему хотелось секса. Ему хотелось прикосновений. Здесь, в Токио, никто об этом не знал. Здесь должна была быть его новая жизнь. Но в Токио он встретил Шигараки. Из всех миллионов, населяющих этот город. Знакомство с ним позволило изучить пределы допустимого, а также сломало его психику где-то на подкорке. Где-то в самой глубине. Он искал это потом. Искал боли, искал доминирования над собой. Как прирученная дворняга, сбежавшая, наконец, от жестокого хозяина. Вырвавшая собственную свободу из рук вместе с поводком. Вот только ошейник снять не смогла. С тех пор и бегает, как придурок, с поводком в пасти с вырванными клыками. Возьмет ли кто? Погладит по голове? Позаботится ли? Он так привык, что его используют, играют с телом, оставляют, наигравшись. Это стало удобно. Потому что, когда тебя привязывают к кровати и делают все, что захотят — думать не надо, не надо переживать, что твои решения причинят проблемы или не понравятся. За тебя все решают. Ты не принадлежишь даже себе. Он жил, не принадлежа себе, столько времени. «Тоши, тебе уже не десять. Тебе не нужно разрешение мамочки». А если нужно? Если ему страшно держать целую жизнь в руках? Свою жизнь, как не прозаично. Будет ли держать ее в своих руках Шота? Для него? Кажется у него другой подход. Здоровый. Не совсем его стиль. Ему нужно многое обдумать. «Ты дома?» — отправляет он короткое сообщение. Ответ приходит незамедлительно. И он точно знает, кто с этим поможет.