Созданные вами

***

      Шинобу сжала в пальцах одеяло и молчала, упрямо смотря в окно. Она еще не отошла от тех ужасных болей, когда плод стремился выйти из неё. Её промежность разорвана, она потеряла много крови и почти не умерла, если бы не старания лекаря. Три дня она лихорадила и наконец-то смогла прийти в себя. К ней тут же пришел Доума притащив с собой дитя, оторванное от кормилицы.       — Ты справилась. Ты смогла! — Довольный Доума, неловко укачивает на руках младенца. — Он такой… Прекрасный! Мой сын, мой наследник!       Шинобу лишь мельком взглянула в этот сверток и увидела лишь сморщенное красное личико с надрывающегося плачем. И не почувствовала к нему ничего: ни материнской любви, ни нежности, ни даже ненависти. Ей было все равно, словно кто-то внутри неё выел все её эмоции оставив после себя лишь едкую пустоту. Детский плач давил на уши Доуме и тот поспешил отдать ребенка стоящей позади кормилице, что тут же принялась кормить дитя, чтобы успокоить.       — Покиньте комнаты, я хочу остаться со своей женой один, — Коротко командует Доума, начиная снимать пиджак. Слуги поспешно вышли, оставив их наедине. Лекарь пытался что-то сказать и возмутится, но Доума прожег его ледяным взглядом, что тот спешно выбежал из комнаты.       Шинобу смотрит на все это без каких-либо эмоций. Мужчина ложиться к ней, укрывается её одеялом и устраивается поудобнее на её подушках. Его тяжелая рука ложиться на её все еще большой живот, припечатывая к постели. Она чувствует исходящую от него холод.       — Вы хотите меня? — Шинобу смотрит в радужные глаза супруга. — Вам не понравится… Там все разорвано…       — Я хочу полежать с тобой, — Легко отвечает Доума. — И поговорить. Ты с честью исполнила свой долг и родила мне сына. Я счастлив.       Шинобу мазнула взглядом по его лицу. Совершено безучастно, она спросила:       — Тогда, может быть вы отпустите меня?       — По брачным клятвам, вы принадлежите мне до самой смерти и после неё, так что, это невозможно.       — Тогда, о чем вы хотели со мной поговорить?       — О нашем будущем. Я влюбился в вас, когда увидел ваши глаза, полные жизни и очарования! А сейчас, они напоминают мне безжизненные стекляшки…       — Вы сами довели меня до такого состояния, — замечает Шинобу.       — Да, и это мое упущение. Я был к вам жесток. Но я изменюсь. Я уже - изменился. Я скорблю о смерти Катохи не меньше вашего. Но жизнь продолжается. У нас родился ребенок. И он не виновен.       — Вы сами всадили ей меч в спину.       — Я был зол! Я был растерян! Вы защищали какого-то жалкого слугу, выставив наперед своё же дитя! Мне следовало проучить вас. Но я сожалею. Я хочу, чтобы полюбили наше дитя, которого хотели вероломно убить. Я хочу, чтобы он вырос, познав искреннюю любовь отца и… Матери.       Шинобу усмехнулась: его слова показались ей смешными. То, чего он предлагал ей – было уже невозможно. Усталость заполнила её тело и Шинобу медленно, но проваливалась в сон. Доума говорил что-то еще, но она уже была не в силах разобрать его слова.

***

      Конечно, она понимала, что Доума говорил правильные слова. Ребенку нужна любовь. Но Шинобу не могла сделать с собой ничего. Она укачивала это дитя, вышедшее из её тела, кормила молоком из своей груди, пела колыбельные – и не чувствовала ровным счетом ничего. Она смотрела на его светлые волосы, на его радужные глаза – в нем не было ни капли от неё: и в этом она находила свое успокоение.       Её безразличие было оправдано.       Проходят месяцы, малыш уже начинает ползти, а счастливый Доума намерен зачать еще одно дитя.       — Это моя мечта! Полный дом очаровательных наших детей!

***

      Шинобу планирует свой идеальный побег.       Начинается сезон Урожая. В Столицу хлынуло еще больше людей, идет интенсивная торговля между странами. Доума уехал по срочному поручению во дворец и пробудет там, скорее всего до конца недели. И Шинобу понимает, что это та самая её возможность.       После родов, Доума стал и в правду относится к ней мягче, а так же позволял выходить ненадолго в город погулять и пройтись по магазинам. И сейчас она собирается пройтись по магазинам, но припрятав скопленные за все это время деньги. Сесть на коня и сбежать куда глядят глаза. И начать новую жизнь, одной, но свободной.       Перед выходом, она заходит в комнату сына. Малыш спокойно спит, недавно позавтракав. Шинобу смотрит в это пухленькое личико, перебирает его заметно отросшие светлые волосы.       — Прости меня, но я не могу любить тебя, как должна любить. И я не могу взять тебя с собой. Твой любящий отец обязательно позаботится о тебе, и гораздо лучше, чем такая нерадивая мать как я. Но ты и не вспомнишь обо мне…       Она уходит не оглядываясь, но старается держать себя в руках, словно собирается на простое посещение магазинов. За ней следует слуга и пара охранников. Но у Шинобу есть план. На площади как всегда много людей и Шинобу с трудом, но ей удается оторваться от своих охранников и слуг.       Она забегает в старый магазин в самом конце площади. Стоящая за прилавком девушка тут же вскакивает и уводит её в хозяйственную комнату. Там уже лежит заранее приготовленная простая одежда. Шинобу стремительно переодевается и заранее приготовленным ножом срезает свои отросшие волосы.       Шинобу оглядела себя в мутном зеркале. Она довольна полученной работой, ведь кто бы теперь не посмотрел на неё, он бы увидел лишь городского парня. Она кладет мешок с золотом перед девушкой.       — Я вас не видел. Я вас не знаю!       Девушка и спрятав мешочек в складках одежды, проводит Шинобу к черному выходу. Она едва не сталкивается нос с носом со своими слугами, но те не признают в этом тщедушном теле паренька – свою хозяйку. Довольная успехом, Шинобу бежит с дворцовой площади к базарным лавкам.       Выбрав самого крепкого коня, готового отправится в путь тот час, она без раздумий покупает его. Закупает самое простое, но крепкое обмундирование, закупается едой и уже спешит отправиться в путь. Она беспрепятственно выезжает за пределы столицы и перед ней раскрываются сотни дорог.       Конь уверенно идет, а Шинобу смотрит лишь вперед, спеша перейти на галоп. Ей необходимо как можно быстрее оказаться подальше от этого города, от Доумы, от этих ужасных воспоминаний.       Шинобу не сразу замечает, как по щекам текут горькие слезы, а в груди так болезненно сжимается сердце ноя об оставленном ребенке. Шинобу сжимает поводья.       — Это просто ветер, режет глаза… — Но она стоит перед перекрестком, а слезы уже льются ручьем. Шинобу признается самой себе:       — Так будет лучше для всех.

***