burn me down

Чистота глаза слишком сильно режет; белые одежды и нимб все чаще чужими кажутся, не своими, не такими, не родными почему-то. Чем больше шагов в пропасть, тем сильнее они друг от друга отдаляются. Белые крылья с чёрными рубашками не сочетаются; осознание этого к ней приходит совершенно внезапно и сомнения на подкорке сознания остаются выжженными буквами на внутренней стороне века. Отец часто говорил, что она не от мира сего. Вики в его руках чужой себя все чаще чувствует. Она так хотела стать образцовым ангелом (Энди говорил, она рождена для этого), а сама правила постоянно нарушает. Чёртова лицемерка. Она Люцифера в губы целует аккуратно, а сама себе нож в горло воткнуть готова прямо в этот чёртов момент. Нельзя-нельзя-нельзя. Ну куда же ты прешь, Вики Уокер. Она на него на совместных уроках смотрит совсем исподтишка и невзначай, а сама словно из машины на полном ходу вновь и вновь вылетает и по выжженной автостраде летит, кожу сдирая в кровь и ребра-кости-хребет ломая. Вики запуталась; и запуталась настолько сильно, что это уже все видят. Любой и каждый. И Дино, и Мими, и Энди, и Лора. И даже Сэми и Ади, столь невозмутимые и простые обычно, теперь смотрят на неё слишком подозрительно и вопросы глупые задают слишком часто. У неё лишь маска правильной девочки к лицу приросла хорошо, кажется даже, что она все ещё держится и пули от брони отлетают резко; что она все ещё в себе абсолютно уверена и знает, куда делает шаги. Не знает. И рано или поздно в эту самую пропасть улетит, едва каблуком наступив не на тот камень. И Люцифер на неё смотрит почти невнимательно, почти незаинтересованно, почти не. Почти не смотрит. Делает вид, что не смотрит. Они оба такие драно-рвано-калеченные, они оба сыпятся каждый по своему и похожи больше, чем хочется признавать. Они в действиях друг друга видят себя, вот только признавать напрямую вслух бояться; только целуются по коридорам пустым до посинения, до нехватки воздуха в легких, губы друг друга сминая до крови и синяки оставляя на ключицах, скулах, шее. Мнут телами шёлковые простыни в кроватях, глупо надеясь, что спасаются. Хотя на самом деле в пропасть летят все быстрее.

***

Вики себе рыдать по туалетам закрываясь не позволяет. Лишь срывается на Ости, чуть ли не бьёт с кулака, репутацию падшую ещё глубже в землю закапывая. Она думает, что знает, что если сейчас постарается и скинет с себя балласты, то вверх улетит стремительно. Дойдет до Серафима и наконец встретит мать, она же заслужила, она ведь была хорошей девочкой. « — Будешь носить глупый нимб над головой, махать белыми крылышками и говорить людишкам, что ты дитя Господа ». Слова Люцифера в сознание вторгаются слишком внезапно и внутренности от воспоминаний переворачиваются слишком ощутимо. Он пальцем по щеке её ведёт аккуратно, светлые волосы за уши заправляя слишком нежно. По фарфоровой коже руками блуждает, оставляя за собой горящие дорожки, ожоги и очаги маленьких пожаров. Он укусы-засосы-метки на её хрупкой шее оставляет, на ключицах, груди, бёдрах. Языком ведет по бьющейся, пульсирующей жилке на шее до уха. Она горит слишком сильно; и почему их серьёзные разговоры всегда перерастают в секс? В темноте его комнаты не видно сомнений, которые ей в душу слишком быстро закрадываются; в шелке рубиновых простыней можно легко спрятать белизну крыльев. — Дитя Господа, говоришь, да? — она матовые губы изо всех сил кусает и спину его коготками царапает, татуировки на шее изучая упорно и уверенно смотря в алые глаза своего личного Сатаны. Она стонет и хрипит слишком горячо, кричит слишком громко. Она на спине его кровавые ранки от ногтей оставляет, на алые простыни откидывается, тяжело выдыхая. И понимает, что так больше нельзя. Понимает, что Люцифер её в Ад за собой тащит слишком сильно и в трясину эту её засосет скоро все глубже. Темнота комнаты прячет прозрачные следы слез на щеках слишком хорошо; в красных волнах силуэт Уокер угадывается элементарно-просто. Люцифер знает, что она от безысходности снова наверняка рыдает. Она здесь, но одновременно словно за тысячи километров отсюда. Она где-то тут — купается в красных волнах неона, в душной спальне, в запахе алкоголя и его парфюма. Люцифер знает: это нечасто, это только на ночь. Это какое-то затхло-заезженное чувство созависимости и ностальгии; просто не стоило снова ей приходит в эту комнату, не стоило подставлять губы под поцелуи и позволять стягивать с себя платье, позволять так мягко касаться бёдер и гребанного сердца. Между ними так монотонно; их в этой комнате больше нет.

***

Врать оказывается в разы проще, когда врут все кругом. Они тут все притворяются. И губы Дино на вкус совершенно не те, что должны быть. Только Вики продолжает их упорно целовать снова и снова. Позволяет проводить три из семи ночей в неделю с ним, только к телу разбитому, исполосованному, истерзанному –прикасаться не позволяет. Поцелуи не спасают и не особо помогают. Это как электрический разряд — не больше. Дино ее плечи целует, остается с ней до самого утра, а Вики все понять не может, что с ней не так. Где сбой в её отлаженной системе, где выдала пробоину. Она же вся битая такая; без своего второго недостающего лёгкого в лице чёртового сына Сатаны дышать не может. Она из осколков самой себя новую личность собрать пытается. Не получается.

***

В переполненых коридорах тихий смех Уокер звучит хуже крика сирен. Люциферу в глотку учительскому сынку вцепиться почему-то хочется, когда он Вики целует, а та усердно делает вид, что довольна и влюблена. Ей так хреново становится, когда она думает о том, как же бессовестно им пользуется; когда в глаза эти небесно-чистые смотрит и видит там полное понимание, абсолютную привязанность и любовь. Она боль свою всеми силами заглушить пытается и заполнить это место в груди, где недавно горели пожары. Всё, чтобы выкинуть из головы то, как просыпалась по утрам от того, что Люцифер её к себе прижимал слишком крепко, и бежала по коридорам в его рубашке на голое тело и каблуках на босую ногу, хихикая звонко и смеясь. Они тогда почти счасливы были. Нет, не почти. Они определённо точно были счастливы. А теперь друг другу врут и приспосабливаются. Теперь у неё Дино, настолько нежный и правильный, что аж саму тошнит. Он целуется не так; не так двигается. Он ведь ангел, Вики, а не сын Сатаны. Говорит не так и смотрит неправильно; у неё в голове уже целый список вещей, которые он делает не так, как Люцифер. В нем все будто бы не то, но сам он до ужаса хороший, и Вики просто не хочет ранить его правдой; слишком сильно выйдет, слишком больно для ангела. Она себе каждый день по сотне раз повторяет, что Люцифер не тот, кто ей нужен и совсем не подходит, что она из ума наверняка выжила, а он в прошлом уже давно, и у неё другой парень совсем. Сама с собой играет снова и снова, убедить сознание пытаясь, что это чистой воды правда. Ангелы ведь не должны лгать.

***

У него справится с этим никак не получается. Выгнать Вики из своей головы. И ни алкоголь не помогает, ни тусовки; ни одна из тех дьяволиц, что к нему в постель тут же прыгнуть готова. Только вот простыни до сих пор хранят запах её ванильных духов; в красных волнах неона до сих пор угадывается только её силуэт, а тело помнит только её руки. И когда одна из них, имя которой он не знает и навряд ли узнает когда-либо, касается его там, где обычно другая касалась, когда ногти её чертят дорожки на тех же местах, её руки тут же отбросить изо всех сил хочется. Эти места для другой предназначены, пойми. И он ненавистью к Дино пропитывается с головой, ещё больше, чем когда-либо. Настолько, что стыдно бы должно стать. Он ведь ничего не заслужил этого. Он просто своей жизнью живет, встречается с любимой девушкой. Он себя изо всех сил убеждает, что это эгоизм и полная дурость; что ему жить, как раньше, без неё, гораздо легче будет. Они оба делают вид, что счастливы друг без друга, зная, что сыпятся до конца. А картинки в голове все такие же яркие, как раньше, и перед глазами образы все те же; и вытравить друг друга из собственных душ уже никак никогда не получится.