Of Buttercups and Bleeding

Юлиан Альфред Панкрац родился ясным летним днем после полудня. Розовощекий, с вихром светлых волос на голове, он не был похож ни на мать, ни на отца, ни на кого-либо еще из родни. В отличие от большинства новорожденных, он почти не кричал. Вскрикнув лишь раз, он замолчал, поняв, что никто не придет. Это обеспокоило повитуху, принимавшую роды, и она осталась приглядеть за ним в этот день. Но все же дома ее ждали собственные дети, а Юлиан выглядел здоровым, пусть и немного странным. Утомившись, спустя пару часов она ушла. К несчастью, она оказалась единственной, кому была хоть сколько-нибудь небезразлична его судьба. Отец с матерью никогда не хотели иметь детей, но на этом настояли их родители, что сказалось на их отношении к сыну. Для них Юлиан был либо декорацией для выхода в свет, либо обузой, которую проще скинуть на слуг. А как правило - лишь досадным недоразумением, с коим они предпочитали не иметь дела. Когда Юлиану было три года, в городе объявился ведьмак, только что вернувшийся с охоты на волколака, и заявил на него свои права. Родители позволили забрать его, лишь сухо поцеловав в щеку и махнув рукой на прощание. Отдавая своего сына, они не испытывали ни радости, ни печали - это просто-напросто стало легким путем избавиться от того, чего они не желали изначально. Как вывезти собаку подальше в лес и переправиться через реку на обратном пути, чтобы она не нашла дороги домой по запаху. Юлиан помнил, как напоследок оглянулся посмотреть, озабочены ли родители его отъездом, но те уже скрылись из виду, вернувшись к своей монотонной, размеренной жизни в стенах древнего особняка. На этом все и кончилось. Семеня рядом с лошадью Ханнеса, он узнал, что Коты были крайне затейливыми созданиями. Ведьмак сажал его в седло, но лишь тогда, когда он ослабевал настолько, что не мог идти дальше. По дороге он рассказал, что Путь Кота сложен, но они ловки и изворотливы и всегда получают то, что хотят, - выманивая нужное с помощью обмана, либо же просто присваивая себе. И что Юлиану придется это усвоить, иначе он навсегда останется не нужным никому. Юлиан от этих слов сжал кулаки, но ничего не ответил. Ханнес тогда поглядел на него с прищуром и подстегнул лошадь. У Юлиана не было иного выбора, кроме как продолжить идти следом. С Ханнесом он переходил через горы и реки, пока весну не сменило жаркое лето, - тогда они добрались до крепости, где ему суждено было провести остаток детства. Ханнеса он больше не видел. Лишь после своего семилетия он узнал, что тот погиб от рук взбунтовавшихся кметов, не успев отбиться и сбежать. К этому моменту ладони Юлиана уже были покрыты мозолями, заработанными во время тренировок в бою на мечах, стрельбе из лука и умерщвлении голыми руками. Он рос смышленым и тихим мальчиком, странноватым, но довольно беспроблемным. Тогда он заключил сам с собой сделку: быть быстрее и умнее и никому не дать себя убить. А уж если смерть настигнет, то он не позволит ей стать заурядной. Он останется в памяти людей, хотят они того или нет. Юлиан рос тихим мальчиком - до определенного момента. Он воспитывался с другими детьми; их всех он недолюбливал, кроме одного - того, который сравнивал светловолосого Юлиана с полевым цветком. Всех прочих он считал пустоголовыми невежами. Мечом махать они умели, а работать головой - нет. Дориан же соображал достаточно, чтобы поддержать интересную беседу, хотя временами страдал излишним идеализмом. Он рвал одуванчики, проросшие в щелях каменной кладки, и дарил их Юлиану, словно бы они были лучшим подарком на свете. Но они им не были. К примеру, Дориан был старше, когда его забрали. Его родители умерли от чумы, оставив после себя семерых детей, потому деды отдали младшего внука без сожаления, только бы избавиться от лишнего рта и лишних трат. По крайней мере, думал про себя Юлиан, их поступок можно было чем-то оправдать. Его-то родители жили в достатке с единственным ребенком - но и тот оказался им не нужен. К счастью, о своих семьях они заговаривали редко, что Юлиана вполне устраивало: настроение всегда портилось, стоило вспомнить о роде Леттенхоф, крошащемся камне стен особняка и равнодушных улыбках родителей. Перед отбытием Дориан проворно успел стянуть лютню деда. Он говорил Юлиану, что если бы пришлось вернуться домой, ему бы здорово прилетело за воровство, но раз домой они более не вернутся никогда, значит кражу инструмента можно считать местью семье за то, что от него отказались. Старая и потертая лютня занимала все их свободное время. Они учились настраивать струны, извлекать из них необычные звенящие звуки. Настоящего образования никто из них не имел, но Лютик понял, что обладает музыкальным слухом, а Дориан умел работать с деревом и даже придумал, из чего сделать новый набор струн, когда первые порвались. Их отношения отчасти можно было назвать дружбой. Юлиан признавался себе, что будет грустить, когда Дориана не станет. Юлиан видел, как тяжело высокому и широкоплечему Дориану протискиваться в тесные ходы и проемы, куда их загоняли наставники. За неспособность спрятаться он не раз и не два подвергался порке, ведь обнаруженный ведьмак - мертвый ведьмак. Кроме того, он проявлял сострадание там, где ему не было места. Кривился, слушая рассказ об особенно кровавых расправах, частенько колебался, прежде чем взмахнуть мечом. Юлиан протискивался в щели между каменными стенами крепости и понимал, что Дориан не выживет. Не состраданием ваялись ведьмаки. Юлиан выжил, а Дориан - нет. Больше сказать было нечего. Разве что заметить, что выжил Юлиан еле-еле. Срывая горло криком и безумным хохотом, продрался сквозь испытания, ни разу не взмолившись о пощаде. После смерти Дориана лютню с его кровати он забрал себе и продолжил свои уроки. Каждый раз, вспоминая широкоплечего мальчишку, с которым вырос, он заходился в приступе неудержимого, истерического смеха. На него глазели. Светлые волосы потемнели до каштанового цвета, а глаза, наоборот, стали ярче: на фоне небесно-голубой радужки зияли черные провалы вертикальных зрачков. Странным образом заострились зубы и ногти. Ни с кем другим из воспитанников такого не произошло. Мутации оставили в нем больше от мутанта, чем от человека, но его это волновало мало. Братья шептались о нем в коридорах и старались подыскивать предлоги, чтобы не находиться с ним рядом. А когда он зарезал кикимору с улыбкой на лице, даже старшие ведьмаки начали его избегать. Вернее, не зарезал - после битвы от твари практически ничего не осталось, лишь раздробленные кости и алое месиво из внутренних органов. Закончив, покрытый густой липкой кровью, он напевал себе под нос, размахивая мечами в такт. Из него сделали ведьмака - и он стал монстром, которым его хотели видеть люди. Пока он жил в замке Стигга, он мог творить все, что хотел. Его опасались выпускать на волю. Все Коты были нестабильны, а Юлиан - поболее прочих. Но он заключил сам с собой сделку: быть быстрее и умнее. Поэтому, встав на Путь, он быстро научился скрываться под маской и добиваться от людей нужного с помощью обаяния. Он был обворожителен и хитер и всегда получал то, что хотел, - или же откусывал руку дающего и силой забирал то, что ему принадлежало. Что с того, что иногда он балансировал на грани безумия? Ему же удавалось удержаться. Если он чересчур смаковал расправу, то только чтобы по возвращении проникновенно улыбнуться благодарной публике. Жуткий, сексуальный и вольный ведьмак, в постели которого так просто оказаться. Его это устраивало. Убить, получить деньги, потрахаться. Какие еще в этой жизни заботы? Однако он по-прежнему носил с собой лютню Дориана и всякий раз, намереваясь оставить ее, чувствовал болезненный укол в сердце. Статные и сообразительные мальчишки заставляли его испытывать необычные эмоции, желание вызвать у них улыбку - настоящую. Тогда он смеялся, пока не начинал задыхаться, и притворялся, что слезы не текут по щекам, потому как не умел горевать. Он не горевал с того самого дня, когда родители отправили его прочь, позволив сделать из него машину для убийства. А может, с того самого дня горе его не отпускало. Кто знает?