Of Buttercups and Bleeding

- Сраные горы. Сраные виверны. Сраные тупоголовые ведьмаки! - бормотал Лютик себе под нос, переползая через очередной валун. Какого черта эта гора крошится под ногами? Невообразимым свинством было то, что ему приходилось карабкаться следом за Геральтом, но тот, как последний кретин, побежал на охоту раненым! Свинством было еще и то, что винить Лютик мог только себя. Он старался игнорировать тот факт, что сам был таким же тупоголовым ведьмаком, вместо этого на все лады проклиная друга, на помощь которому спешил. Не хватало еще сломаться под гнетом вины. Как Геральт так быстро поднялся на вершину? Он обладал чрезвычайной проворностью и необычайной силой, какой у других ведьмаков Лютик не встречал. В Школе Волка все были такими или Геральт особенный? Лютик давно понял, что в Школе Кота творилось какое-то дерьмо. Мутации проходили криво и неустойчиво, и даже если воспитанники переживали испытания, то после них половину его братии все равно выбраковывали. Слишком дикие, чтобы жить. Лютик держался на самом краю, но бороться за себя никогда не переставал. И кем он стал в итоге? Дураком. Ненормальным. Тупицей, влюбившимся в лучшего друга и неспособным признаться. В который раз зацепившись шелковым рукавом дублета за камень, он раздраженно выдохнул, припоминая, во сколько тот ему обошелся. Геральт был прав - нелепо одеваться в такие вещи. Нелепо осыпать себя роскошью, словно она в состоянии смыть с него реки крови и безумие; разве что поможет скрыть их на время. Ведьмак должен носить крепкую броню, которую легко чинить и чистить, - но Лютик же не ведьмак, верно? Он всего лишь бард и пижон с тягой к красивой жизни. Возможно, новая личина удалась ему даже слишком хорошо - в какой-то момент он и сам себя почти убедил. Нога снова соскользнула, вырвав из мыслей. Со стоном раздражения Лютик стащил неудобные сапоги совсем, вставая на землю голыми ступнями и морщась. Далеко не впервые ему приходилось передвигаться босиком. На большинстве тренировок запрещали работать в обуви - с расчетом на то, что времени на одевание может и не быть, - так что теперь он хотя бы привычно крепко стоял на ногах. Он не имел права облажаться сейчас. Пусть Геральт возненавидит его, зато будет жить. Ну, а Лютик... Снова станет чудовищем, каким был всегда. Больше двадцати лет он убеждал народ, что ведьмаки - не чудовища. Что Геральт - не чудовище. Так почему себя он по-прежнему считал таковым? Чем ближе он подбирался к логову виверны, тем сильнее тянуло под сердцем. Геральт презирал тайны и лжецов, а Лютик лгал уже не одно десятилетие. В нем не осталось ни крупицы истины. Хотя, может, и осталось. Ведь в иной жизни, Лютик был уверен, он стал бы бардом и пижоном. С той секунды, когда он взял в руки лютню Дориана, он был очарован ею, и не единожды лишь она возвращала его назад из пропасти безумия. Да, его создали для убийства, но музыка всегда оставалась единственной страстью, что держала его на плаву. Он был Лютиком настолько же, насколько был Юлианом. Эта двойственность приводила его в замешательство. От этого голова гудела, как колокол, и все чувства, которые он пытался подавить, всплывали разом. И тогда он смеялся, смеялся, смеялся, пока не срывал горло. Но не сейчас. Сейчас он сжимал в пальцах тяжелую подвеску на шее - средоточие наложенных на него чар, - обжигающую кожу, как огонь. Это были мощные чары, за них он заплатил сполна. Если их разрушить, то восстановление будет долгим, затратным и мучительным. Надо было сделать выбор. От звона в ушах хотелось раскроить себе череп. Он взбирался на скалистый холм и невольно качал головой этому звону в такт. В отдалении послышался металлический визг виверны. Словно скрежет железа по камням - жуткий звук. Тварь была ранена, но не мертва, и сдаваться без боя не собиралась. Геральт был там. В груди Лютика всколыхнулась волна беспокойства. В порядке ли он? Вряд ли. В иное время проклятая тварь уже давно бы сдохла, а Лютик напивался бы в трактире и распевал очередную балладу о героическом подвиге Белого Волка, Геральта из Ривии. Вместо этого он карабкался по склону, потому что впервые Лютик оттолкнул Геральта, впервые сам его прогнал. Да что ему оставалось? Геральт ничего о нем не знал, а если бы узнал, то друзьями бы они быть перестали. И не были бы уже никем. Из груди вырывались рваные вздохи, но плакать он себе запретил. Юлиан никогда не плакал (плакал Лютик). Чувства, их всегда было слишком много. Будучи естественными врагами, Волки и Коты не могли сосуществовать. Это знание Лютик усвоил очень много лет назад. Что, разумеется, не помешало ему подойти к Геральту в тот знаменательный день в Посаде, но тогда он был глуп и безрассуден. Познакомиться с Мясником из Блавикена было любопытно. Он не имел намерения с ним остаться. Вот только, несмотря на внешнюю колючесть и эмоциональную замкнутость, Геральт любил людей. Точнее, любил их в теории. Чаще всего. И пускай он вел себя как баран, но люди нравились ему в достаточной мере, чтобы вставать на их защиту. Лютик был самым что ни на есть человеком - раздражающим, кокетливым, но добросердечным и крайне уязвимым. Тем, о ком необходимо заботиться и кого надо защищать. Юлиан был бурей в едва человеческом обличье. Он был клыками, когтями, яростью и бесконечной, бездонной пустотой, затягивающей в себя все - в попытке почувствовать что-то, кроме боли. Все из-за испытаний. И не из-за них. Он всегда был странным ребенком, а испытания только усугубили его странности. Слишком близко к сердцу он все воспринимал, слишком взрывную выдавал реакцию. По сути, веления его души были непредсказуемы. Этот факт он в равной степени любил и презирал. С появления на свет в тот ясный летний день он был ни на кого не похож, а чувствовать себя чужим было больно. Кроме этой боли, съедающей его изнутри, скручивающейся в узел в желудке, когда он пытался дотянуться до кого-то, но не получал желаемого в ответ, он не знал ничего. Перескочив через очередной булыжник, он напомнил себе, что сейчас не самое подходящее время для того, чтобы упиваться к себе жалостью. Геральт нуждался в нем. А он нуждался в Геральте больше, чем тот мог предположить. Он карабкался вверх до тех пор, пока перед глазами не показалась небольшая открытая площадка, уходящая в обрыв с одной стороны. Он крепче сжал подвеску. Виверна визжала и кружила в воздухе, заваливаясь на бок, - из ее крыла торчала арбалетная стрела. Поперек туловища зияла рана, из которой на заросшие мхом камни лилась кровь. На земле застыл маленький темный силуэт. Рядом с ним валялись два измазанных в красном меча, отлично знакомых Лютику. Силуэт не шевелился. Его серые волосы казались черными от крови. Он выглядел слишком, слишком маленьким, слишком хрупким. Лютик в ужасе замер. Так не должно быть, не должно, - билось в сознании. Никогда в своей жизни Геральт не выглядел хрупким. Он был мощным и грозным созданием, широкоплечим и мускулистым настолько, что в теле Лютика загорался огонь, но - не хрупким. Он не имел права. Он был нужен Лютику. Мир вокруг словно провалился во тьму - или это сам Лютик в нее провалился. В лицо впилось что-то острое, во рту появился привкус крови. Внезапно он понял, что рвет когтями собственные щеки. На земле лежала сломанная подвеска. Чудовище стояло на месте Лютика. С зубами, когтями и яркими глазами с узким зрачком. С рыком в горле и яростью, кипящей в венах. Его трясло, по телу проходили судороги. Он ждал. Что-то черное мелькнуло на краю видимости. Он оскалился, глядя на мечущуюся в воздухе тварь. Теперь они ничем не отличались: лишь клыки, злость и жажда убивать. - Геральт! - крикнул Лютик - или Юлиан? А была ли разница? И бросился вперед, на ходу вырывая два заточенных кинжала из подкладки дублета. Вшитые в шелковую ткань, они изрезали ее в лохмотья, но такие мелочи его сейчас не волновали. Чувствуя, как в ступни впиваются камни, он растянул рот в окровавленной улыбке. - Пошла прочь! - его голос изменился, звучал утробно и нечеловечески. Маленький силуэт на земле дрогнул. Лютик вдруг почувствовал, как сильно жгло в глазах. Виверна развернулась к нему, и он усмехнулся, отточенным движением метнув в нее кинжал. Тварь это, конечно, не убьет, только разозлит. Но Лютик был злее.