Of Buttercups and Bleeding

Бард Лютик появился на свет морозным зимним утром, самым холодным в Оксенфурте за много лет. Он не был рожден в общепринятом смысле, скорее, создан. Сотворен. Новый человек, выращенный из ничего за один день. Слепленный из настолько плотного слоя льда и снега, какой мог бы удержать бешеное пламя, горящее внутри Юлиана все эти годы, с самого первого дня его жизни. Юлиан устал от битв. За сто пятнадцать лет он с трудом мог припомнить хоть день, не расписанный кроваво-алым - этот цвет был везде, на руках, на одежде. Весь мир вокруг него был залит потеками чернеющей крови. Мазками на картине появлялись оттенки серого, как будто выцветший на солнце шелк. Он просто хотел отдохнуть, хоть недолго. Мечи тяжелой ношей висели за спиной, пригибая к земле, несмотря на то, что ему вполне доставало силы. На углу промерзшей улочки он обхватил покрепче лютню и начал играть. Вокруг стали собираться беспризорные босоногие дети. Он не отгонял их - слишком устал, слишком состарился. Простые побирушки, они ни разу не видели оксенфуртских бардов, что играли в богатых трактирах. Юлиан их тоже ни разу не видел. Из большинства таких трактиров его поскорее гнали, особенно если замечали в его волосах чьи-нибудь внутренности. И особенно если он начинал смеяться. Люди ненавидели веселящихся монстров еще сильнее, чем молчаливых. Он устал быть изгнанником. Устал гнать от себя других. Он наигрывал безыскусный мотив для уличной ребятни, но не пытался петь - не знал песен. А потом он услышал, как один из продрогших грязных мальчишек сказал, что на севере города остановился чародей. Дети болтали о том, что чародей может заколдовать их, как в сказке. Отдать голос, чтобы стать невестой богача. Продать душу, чтобы самому стать чародеем. Юлиан тогда хмыкнул: магия не работала так просто. Чародеи должны были подчиняться правилам, иначе Хаос поглотил бы их без остатка. Разве что... Сперва он отбросил эту мысль, стоило ей прийти в голову, и швырнул в детей хлебными корками, чтобы не мололи чепухи. Нигде не найти чародея, который смог бы создать жизнь из пустоты. Не целую жизнь, всего лишь просвет, - невольно подумал он. Не обязательно становиться кем-то другим, хватило бы приобрести вид чуть менее чудовищный, израненный от мутаций и тогда... Тогда. Он ушел прежде, чем разум начал подкидывать ему красочные фантазии. Это было увлекательно ровно до тех пор, пока внутри не разгорались всполохи огня, - он знал, что лучше попросту игнорировать желания подсознания. В конце концов, он же понимал, что его разум работает не вполне нормально. Не работал раньше, не заработает когда-либо в будущем. Найти бы только угол, где можно было бы опрокинуть кружку пива перед тем, как получить пинок под зад. Люди, на самом деле, были неблагодарными тварями. Он десятилетиями спасал их жалкие жизни от лап чудовищ, а в награду получал насмешки и шипение в спину. Они правы, - мысленно согласился он, - ты ведь тоже чудовище. Юлиан сжал кулаки. Голос в его голове был жесток, но говорил правду. Он больше не хотел быть монстром. Он был так стар, но где-то внутри оставался тем же ребенком, который понимал, что бессмысленно лить слезы. На краю города он нашел тихий полутемный трактир, где деньги ценили больше, чем ненавидели ведьмаков. Осушил кружку пива, затем еще, и сам не заметил, как спустил все монеты на выпивку, а голова пошла кругом. Было почти пусто и сумрачно. Он взял лютню и начал бездумно перебирать струны в тишине - это хоть немного успокаивало. Вдруг кто-то глумливо засвистел. Умиротворение сдуло так же быстро, как и его деньги до этого. - Убирайся отсюда, уродец! Нечего из себя трубадура изображать! - Проваливай, не мешай людям! - Хочешь тренькать - иди вон! Слова впивались иглами, пить было не на что, поэтому он ушел. Как и всегда, он не удержался, обернулся - никто не смотрел ему вслед. Сердце в груди болезненно заныло. Он накинул капюшон и двинулся прочь. В Оксенфурте было сыро, зима, он знал, по обыкновению придет в город сурово и стремительно. Ему стоило уехать, отправиться на юг, где погода была мягче. Юлиан бы так и поступил, не найди он чародея. Вернее, если бы чародей не нашел его сам. - Эй, ведьмак, погоди! - раздалось позади. Юлиан подумал было не отвечать, а просто уйти. Может, даже насовсем покинуть людей и жить отшельником где-нибудь в холмах. Он усмехнулся этой чепухе, остановился и повернулся на голос. Да он бы обезумел (еще больше) наедине с бесконечным потоком мрачных мыслей. - Что надо? - мужчина оказался высок и широкоплеч. Юлиан подумал о лютне за своей спиной и кареглазом, рыжем мальчишке, у которого он ее забрал. Дориан не отдавал ему инструмент, он просто умер, а Юлиан забрал лютню себе, чтобы она не досталась никому другому. Статные сильные мужчины ему нравились ровно так же, как и миловидные дворянки, умоляющие никому не рассказывать, что они переспали с ведьмаком. В отличие от большинства ведьмаков, он хотя бы обладал привлекательным лицом и за долгие годы охоты обзавелся лишь едва заметным шрамом на брови. Этим он даже гордился, пускай все остальные части его тела и были усеяны шрамами вдоль и поперек, некоторые из которых время от времени кровили. - У меня есть для тебя работенка, - сказал мужчина. Юлиан ощутил витающую в воздухе магию, с подозрением прищурился, но кивнул. - Бесплатно не работаю, - ответил он. Мужчина со смешком кивнул в ответ и жестом пригласил Юлиана следовать за ним по холодным оксенфуртским улочкам. - Несомненно, как и вся ваша братия. Если желаешь денег, то у меня их довольно, вот только, милсдарь ведьмак, думается мне, тебя заинтересует иная плата, - он говорил живо, словно бы насмехаясь, заставив Юлиана вспомнить, почему он не выносил чародеев. Слишком много ответов они знали, не задавая вопросов. Он хрипло вздохнул. - Мое имя Юлиан. Не расслышал твоего. - Я его не называл. Но можешь звать меня Назрат. Я хочу, чтобы ты кое с кем расправился. Только почему бы тебе сперва не сказать мне, чего желаешь? - Назрат был высок, силен, с коротким ежиком темных волос. Юлиан желал. Всегда желал, но никогда не мог получить, что бы ни делал. Скривившись, Юлиан прошел за ним через порог дома. Он был пьян, в воздухе витал сладкий травяной дым. Усевшись на предложенное место, он почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Магия на него не действовала, и чтобы повлиять хоть как-то, потребовалось бы очень много выпивки и дурмана. Но сейчас он уже стоял на самом краю - и слышал туманный шепот на краю сознания. Расслабься, расслабься. Он так устал, что позволил себе подчиниться. Чего ты хочешь, милый мой ведьмак? - спросил голос. В трансе Юлиан ответил: - Свободы. Я хочу стать кем-то другим. Я не хочу боли, не хочу мук, не хочу больше быть один. Позволь мне стать другим, хоть ненадолго, - взмолился он в пустоту. Тело словно отделилось от разума, оставшись на земле, пока сам он парил в облаках и плакал, но все казалось таким далеким, что он едва ощущал слезы на щеках. Облака усмехнулись, кто-то там, внизу, гладил его по волосам. Он хотел бы знать, кто это был, потому что никто раньше так не делал. Тише, ведьмак. Ты получишь то, чего желаешь. Юлиан очнулся утром, когда яркие лучи пробивались сквозь предрассветную дымку. Его голова покоилась на коленях чародея, тот что-то напевал, пальцами перебирая пряди его волос. Тело как будто обессилело и ощущалось неподъемным и чужим, но он, по крайней мере, не парил неизвестно где. - Что ты наделал? - спросил он, с ужасом слыша в собственном голосе детскую робость вместо злости, которую надеялся выплеснуть. Попытавшись отодвинуться, он понял, не может преодолеть паралитические чары, наложенные чародеем. Впервые с того момента, когда его, трехлетнего, забрали от родителей, чтобы перековать в мутанта, он почувствовал себя абсолютно беспомощным. Глубоко внутри ему это нравилось. - Тише, Юлиан. Тебе нужно было расслабиться, ты был так напряжен, так мрачен. Разве тебе не приятно? - чародей ворковал над ним, словно над возлюбленным. От этого в глазах собрались слезы, не замедлившие пролиться. - Вот так. Ты же хотел стать другим, правда? Это был первый шаг, мой милый ведьмак. А теперь ты выполнишь для меня работу, я дам тебе то, о чем ты мечтаешь, - и мы оба будем счастливы. Слезы текли по вискам, Юлиан смотрел на красивого чародея и ненавидел весь мир, ненавидел себя за свои мечты и за все, что готов был сделать ради их достижения. Назрат легко массировал его кожу под волосами и что-то нашептывал. Юлиан был невосприимчив к магии, но чувствовал себя околдованным самыми страшными чарами. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Еще несколько часов он то просыпался, то проваливался в сон, а к тому времени, как тело его снова ожило, что-то в его душе надломилось. Он был измотан. Ему предлагали возможность освободиться и, хоть он и был уверен, что это принесет ему страдания, он не мог отказаться. Не сейчас, когда желаемое было так близко. Мир вокруг него сиял красками, будто бы только и ждал этой секунды, чтобы вернуться к жизни. Впервые он не слышал запаха крови, лишь отголоски сладкого дыма. Когда солнце начало клониться к закату, он сел и принял решение. Назрат дал ему подвеску, взяв клятву позаботиться кое о чем. Юлиан согласился, и ушел, не оглядываясь назад. Когда в Оксенфурт пришла лютая зима, Юлиан существовал лишь под завесой чар. Теперь он стал Лютиком и имел документы и личину тому в подтверждение. Не было больше глаз с узким зрачком, когтей и клыков. Был лишь самый обыкновенный дворянский сын. Он покидал город с приклеенной улыбкой на лице - эта улыбка не будет сходить с него ближайшие лет двадцать пять, и со временем станет легкой и настоящей. Лютик был очаровательным, он был человеком - тем, кем Юлиан всегда хотел быть. В него было легко влюбиться, он радовал глаз, был нежным и чутким созданием в этом жестоком мире. Он одевался в шелка, купленные на деньги, украденные у мертвого теперь чародея. И отчаянно боролся с тошнотой, вспоминая о трех юных наследниках престолов, покоящихся на дне шахты с перерезанными мечом Юлиана глотками.