Of Buttercups and Bleeding

Однажды Юлиан убил мать. И дочь ее тоже убил. Ни одна, ни другая смерти не заслуживали, но он выполнил работу, за которую ему заплатили. История была довольно трагичная. Над женщиной надругались самым кошмарным образом, отчего она понесла. Такое происходило намного чаще, чем Юлиану хотелось бы, однако этот случай отличался от прочих. В крови женщины оказалось довольно магии, чтобы своим отчаянием проклясть и себя, и дитя. Юлиан был ведьмаком, но вот чародеем не был. К тому же, он был еще молод. И дик. Местные умоляли его избавиться от проблемы, как призраки подвывая под дверью. И Юлиан от нее избавился. Сожаления он тогда не испытывал. Ничего приятного для себя он в таком деле не нашел, но дело сделал и о поиске иного решения никогда не задумывался. Встреча с Геральтом это изменила. Она вообще много чего изменила. Став Лютиком, Юлиан свою горячую голову старательно охладил. Выстроил стену из переливающегося льда и солнечных улыбок. Словно река Туссент, что спускалась с холодных гор, он был спокоен, мил и приятен глазу, но так же решительно и безразлично шел своей дорогой, никем не укротимый. После встречи с Геральтом стена треснула и рассыпалась на тысячи сияющих льдинок. Поначалу он всего лишь хотел посмотреть на другого ведьмака, перекинуться парой слов. Может, если Геральт понял бы, с кем имеет дело, потравить профессиональные байки. Но Геральт не понял. Такой колючий снаружи и нестерпимо добрый в душе. В отличие от прожженного безумием дочерна Юлиана или Лютика - очаровательного, но ветреного и необузданного. У Геральта был четкий моральный кодекс, у Лютика - никакого. Хотя, может, зачатки морали в нем и присутствовали: он предпочитал не убивать детей. Это уже было выдающимся достижением по меркам его Школы. У Лютика моральный устой был один, а у Геральта - много. Лютик иногда даже думал, что слишком много, но в Геральте ему это нравилось. Это помогало ему, Лютику, стать лучше. Именно поэтому он потратил десятилетия на то, чтобы все узнали, какой хороший человек скрывается под колючей шкурой. И он молился, чтобы Геральт никогда не узнал, кто он на самом деле, потому что Геральт был хорошим человеком, истребляющим монстров. Таких, как Лютик. Правда бы все равно когда-нибудь всплыла. Безумие, кровожадность, жажда защитить, сохранить - все это зрело в нем годами, разрастаясь и паразитируя на сердце. Видимо, "когда-нибудь" наступило сейчас. С кровью виверны на зубах и тьмой на краю сознания, размывающей очертания реальности. Геральт был таким добрым под своей броней, и Лютик - Юлиан - просто не мог вывалить на него весь этот внутренний хаос, который разрывал и жег, как раскаленный металл, до боли. Он сбежал. Оскальзываясь на камнях и крови, пополз вниз, туда, откуда пришел. Пьянящее ликование и адреналин схлынули, открывая дорогу боли в раненом плече, Лютик тащился по склону едва ли не на четвереньках. Так почему же, спросил он себя, он до сих пор смаковал вкус крови на языке? Псих, - подсказал шепот в голове. Он отчаянно заморгал, но слезы так и не пролились. В груди защемило от воспоминаний о том дне, что он провел на коленях чародея, бессильно рыдая. Чародей был тем еще скотом и ублюдком, но, боги, как бы Юлиан хотел сейчас заплакать. Но он не мог. Поэтому бежал дальше. Он сбил пятки в кровь, стараясь удержаться на каменистом склоне. Не раз он терял равновесие - дыхание перехватывало, он был почти уверен, что здесь все и закончится. Рухнуть с горы в пропасть - что за нелепая смерть. Ровно такая, какой он клялся себе избежать. Но сейчас он был готов принять и ее, лишь бы никогда не увидеть ужаса и ненависти в глазах Геральта. Но, увы. Он был Котом, а Коты всегда приземляются на четыре лапы. И Юлиан не останавливался, не обращая внимания на горящие легкие и мучительно пульсирующее плечо. Когда он очнулся, было темно. Перед глазами появлялись и пропадали крохотные белые огоньки. Как он очутился на спине? Он зажмурился. Открыв глаза снова, он понял, что огоньками были звезды на ночном небосводе. Голова кружилась, звезды кружились вместе с ней. Их танец завораживал красотой до тех пор, пока его не затошнило. Как он сюда добрался? Он не помнил. Да и какая разница? Все равно жизнь покатилась в преисподнюю, не лучше ли просто лечь и умереть? Или хотя бы отдохнуть немного. Хоровод мигающих огоньков усыплял, плечо болело, как и затылок - должно быть, он ударился при падении. Но это ничего. С ним все будет в порядке. Чуть-чуть поспать же не повредит, верно? Юлиан смежил веки. Кровь шумела в голове. Он нахмурился - больше ничего слышно не было. Где он? Почему ночь так тиха? Он хотел отдохнуть еще немного дольше, но не получалось. Когда Юлиан открыл глаза вновь, вокруг уже было светло. Солнце ударило прямо в глаза, заставив с шипением сощуриться. Отдирая с кожи хлопья засохшей крови, он сел и огляделся. Геральта не было. Вообще никого не было, только трава шелестела на ветру. Он со вздохом похлопал по заурчавшему животу. Что теперь делать? Назад возвращаться было нельзя, вперед идти, если говорить откровенно, не хотелось. Пусть вся его дружба с Геральтом была ложью, но зато какой блистательной. Красивой и сияющей, если не присматриваться. Лютика отныне не существовало, но он никуда не делся - потому что даже без чар он все равно оставался им. Просто теперь в нем было нечто большее. Раздраженно прихлопнув прожужжавшую над ухом муху, он не почувствовал ни капли удовлетворения. Он не хотел оставлять Геральта, но был вынужден это сделать, ведь если он не уйдет... Если не уйдет он, то Геральт сам его оставит, а это было на порядок хуже. Рана на плече болела, горячо дергая вены, - возможно, уже началось заражение. Ему всегда твердили, что к ведьмакам зараза не пристает, однако о ведьмаках вообще много чего болтали, и мало что из сказанного являлось правдой. А может это только он был таким. Изгоем, психом, как кричало подсознание. Стоя посреди залитой солнцем поляны, он изможденно уронил голову к плечу. Летняя жара не приносила спокойствия, но было в этом что-то привычное и знакомое: в одиночестве, на пекле, измазанный чужой кровью. Он не знал, как долго простоял так, но, сделав, наконец, шаг, он заметил, что солнце сместилось к горизонту. В щелях между камнями виднелись головки ярко-желтых одуванчиков. Он невольно улыбнулся. Он справится. Отыщет Йеннифер или другую чародейку, попросит создать для него новые чары, новую жизнь и сбежит далеко, будет бежать, пока не откажет тело, пока не воспарит над миром, пока не научится снова плакать. Или, может, - подумал он, - просто уйти, не оглядываясь? Тоже неплохой выход. Со смехом он сделал шаг, другой, и направился прочь с поляны на звук журчащей воды. Он не умел плакать, поэтому смеялся - он боялся, что если перестанет, то его разорвет от невыносимого горя. Со смехом он шел и вспоминал мать и дочь, которых убил много лет назад. Интересно, чувствовали ли они такую же душераздирающую боль, злость и страх? Появились ли эти чувства лишь тогда, когда он пришел их убивать, или же всегда были с ними? Он продолжал смеяться. Что еще ему оставалось?