Оттенки холода

Лупил дождь. Бил по серебристой крыше и навевал скуку. — Я ничего не понимаю, — сказал вдруг Робби, прерывая их долгое молчание и выдергивая Сандера из дремы, в которую его погрузил и этот дождь, и молчание, и тепло комнаты. В последние дни погода была какой-то совсем не летней, хоть и был только конец июня. Похолодало. Дождь хлестал чуть ли не каждый день, а Робби все равно приходил. Копался у Сандера в полке, задавал глупые вопросы. Сандер не стал спрашивать, чего именно Робби не понимает, потому что знал, сейчас Робби сам сообщит. — Как можно быть такой сукой? — Эй, — Сандер лениво потянулся на кровати и отвесил ему лёгкий подзатыльник. — Что ещё за слова такие. Робби дёрнулся, но не от боли или обиды, а от неожиданности, взглянул на него виновато, и потом долго лежал молча. Читал или делал вид, что читает, и Сандер все время наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Его глаза слишком быстро бегали по странице, он хмурился, кусал губы, пытаясь удержать в себе слова, которые рвались наружу, и почему-то сдерживался. Под одеялом дергалась нога, и Сандеру хотелось прикрикнуть на него, чтобы угомонился, наконец, и лёг спокойно. Но по какой-то причине, он и сам молчал. Просто наблюдая. Робби было десять, и Робби создавал вокруг себя очень много суеты. Этот дождь для него был настоящим испытанием. На улицу нельзя, играть невозможно. -Ну правда же, — буркнул он, наконец, глядя на Сандера настороженно, как будто ожидал, что подзатыльник теперь прилетит ему просто даже за нарушение тишины. — Подлость какая. Сандер отвернулся от него к стенке. Говорить не хотелось. Ничего не хотелось. Единственное, чего он желал — тишины и покоя. Одиночества. Но ни дня ещё не было с начала этого лета, когда бы ему удалось остаться наедине с собой. Не впустить Робби он просто не мог. А Робби не мог долго молчать. В конце концов, ему же было десять. И он был привязан к Сандеру так, будто от Сандера к нему тянулся какой-то жизненно важный сосуд. Отдавая должное, все же стоит сказать, что Робби старался. Хоть и болтал, но пытался это делать реже и только по делу. Сандер это замечал. Вот как сейчас, когда мысли, эмоции рвались из него, а он изо всех старался не быть назойливым. Теперь только и слышно было, что этот дождь, дыхание Робби и шелест страниц. Утром он пришёл сюда, с каплями дождя на носу и волосах, принёс с собой уличный холод, и сразу полез к Сандеру в постель. Это переросло у него в привычку, которая Сандеру не то, чтобы очень нравилась, но и сказать, что был сильно против он тоже не мог. Вообще все, что касалось Робби шло у него под знаком «я не могу ему отказать». И это было странно, он задумался об этом только сейчас, разглядывая стену, всю изрисованную какими-то замысловатыми завитушками, словами на его алфавите, который он придумал, когда был в возрасте Робби. Он же даже не пытался сказать Робби «нет», а если бы сказал…что бы Робби сделал? В любом случае, Робби был малыш, да все ещё малыш, назойливый, суетливый, как младший братишка. Все ещё младший братишка для них всех. — Сандер? — тихо позвал он. Сандер не ответил. Может, если не отвечать ему, он решит, что Сандер спит и успокоится? Робби и вправду замолчал. И молчание это, казалось, длилось так долго, что Сандер задремал. Дождь уже не бил так сильно. Слышно было, как вода ручейками течёт по желобам, как распеваются птицы, радуясь тому, что дождь пошёл на убыль. И Сандер действительно заснул. А проснулся от того, что дождь зарядил с новой силой. Снова шумела вода, отбивая трель по крыше, капало и стучало. Он повернулся. Робби спал щекой на книге с раскрытым ртом и как-то неестественно вывернутой рукой, которую закинул за голову. Когда-нибудь, вдруг подумал Сандер, когда-нибудь это закончится. Он от всей души желал, чтобы Робби избавился от этой своей привычки — привязываться. Сандер думал наперёд о тех временах, когда сам исчезнет из его жизни. Что с ним тогда будет? Ему нужно дружить с кем-то своего возраста, с кем-то, кто будет отвечать на его дружбу и не тяготиться ею. Сандер не тяготился, нет. Но и дружбой бы это не назвал. А для Робби никого больше не было. Только Сандер. Летом эта привязанность становилась ещё сильнее. Хотя он должен был бы бегать со своими сверстниками. В конце концов, времена, когда они ходили на реку, строили плотины и играли в индейцев уже прошли. Давно прошли. А для Робби все равно лето было равно Сандеру, ну иногда ещё Руну с Якобом. Руну было четырнадцать, Якобу уже шестнадцать. Никто из них не стал бы играть с малолеткой на реке. У всех были свои заботы. И Сандеру было жаль Робби, который все слонялся возле них, надеясь вернуться в свои пять, шесть, семь или восемь лет. Он чувствовал за него ответственность. Всегда. И казалось, что если оттолкнёт его, то снова наступит тот день, тот ужасный день, когда он чуть не свалился. Или другой, когда он разозлился и ушёл играть один на реку, а потом умудрился заплутать в местности, которая всем им была знакома. Никто не пошёл его искать, потому что никто и не думал, что он может куда-то уйти один. Ива, которой было велено присматривать за Робби, думала, что он играет с друзьями, как обычно. А Робби вернулся почти к ночи, весь грязный и заплаканный, с подранными штанами и расцарапанным лицом. Как будто вступил в бой с дикими зверями, которых за рекой уже сто лет не водилось. И пришёл ведь не к себе домой. Пришёл, как живой укор, как напоминание. «Ты обещал быть рядом». Мама тут же принялась мыть его, успокаивать, кормить, даже зачем-то оставила его ночевать у них, сбегав перед этим к маме Робби за разрешением. И они с Сандером почти весь вечер молчали, рано легли спать. Сандер уступил ему свою кровать, сам улёгся на матрасе. А ночью почему-то проснулся внезапно. Как будто в ухо ему кто-то шепнул, что срочно нужно открыть глаза. Ничего ужасного не произошло. Робби просто лежал с открытыми глазами, уставясь в потолок неподвижным взглядом. Как покойники в гробах, которым почему-то забыли закрыть глаза. Сандер встал со своего матраса и сказал Робби двигаться. Наверное, тогда все это и началось. Эта привязанность странная. Наверное, у него это закончится со временем. Он ещё мал. Вот стукнет ему четырнадцать или пятнадцать и все. Сандер ждал этого момента. Ведь от него никуда не денешься, пока он такой, какой есть. Пока он маленький, привязчивый, пока не понимает, что Сандер не единственное вокруг чего должен вертеться мир. Как ему объяснить? Да и сейчас такое заявление точно разбило бы ему сердце. И ведь были у него знакомые мальчишки, с которыми он ходил иногда, про которых рассказывал. Йенс, например. Они вроде неплохо ладили, и все равно Робби упорно рвался сюда. В место, где с ним уже давно не играли, где Сандер оставлял без внимания большую часть его болтовни, позволяя находиться рядом, потому что…потому что обычно так поступают старшие братья? Как странно. Сандер, конечно, называл его иногда про себя младшим братишкой, но отношение к Робби у него было какое-то другое. Робби хоть и заснул на книге, но Сандер сумел прочитать место, на котором он остановился. Ясно, что его так возмутило. Заговор Данглара с Мондего. Робби вдруг резко открыл глаза и вытер рот. — Слюней не натекло, не переживай, — улыбнулся Сандер. Но у Робби был такой ошарашенный вид, как будто он увидел Сандера впервые, и смущенный. Красные пятна поползли по щекам и подбородку, но Робби не двигался. Лежал и пялился на Сандера, как на приведение. — Что-то плохое приснилось? — Не, -коротко ответил Робби. — Есть хочешь? — Неа. — А я хочу. Я не завтракал ещё даже. Сандер приподнялся, перелез через него. А Робби все ещё лежал, как громом поражённый. — Да что с тобой такое? — не выдержал Сандер и рассмеялся. И то, как Робби смотрел на него, смешило его ещё больше. Сандер для него всегда был авторитетом номер один и истиной в последней инстанции. Робби, наверное, безоговорочно поверил бы даже скажи ему Сандер что земля плоская. И отстаивал бы это мнение перед другими. Просто, потому что так сказал Сандер. Это пугало. Сандер снова вернулся к мыслям о привязанностях. Само отпадёт, подумал он. Так всегда бывает. Робби накрылся одеялом, только голова торчала и внимательно следил за Сандером. — Ну, как знаешь, а я пошёл есть. — Я не смогу, — вдруг заговорил он. — Мама сказала мне дома сидеть, а я пришёл к тебе сюда. Она сказала, что утром должна приехать Ива. Уже, наверное, приехала. — Ива? — удивился Сандер. Иве было уже двадцать. Такая взрослая, но эта ее «взрослость» манила Сандера ещё больше. Отчего-то ему никогда не нравились ровесницы. Все девчонки, с которыми он встречался были старше. Ненамного, но все же. Она так и осталась его первой детской любовью-влюблённостью, и он до сих пор в красках помнил тот день, когда она пила Спрайт, сидя на столе. Как болтала ногами, и как он пялился на ее грудь. Боже, ну и дурак. С тех пор грудей он этих повидал целую кучу и не понимал, почему именно эта часть женского тела так фетишизируется. Красиво — да. Но ему казалось, что женское тело — это вообще феномен, которым можно восхищаться беспредельно. Запястья, плавные движения, рука, которая описывает полукруг, чтобы отвести назад волосы, пальцы, унизанные кольцами, маленькие мочки ушей, в которых болтаются крупные серьги, их голоса. Он бы мог влюбиться в кого-то, просто услышав голос. Мягкие, вкрадчивые, звонкие, торопливые. Мама когда-то говорила ему, что нет в мире женщины, которая не ненавидела бы своё тело. Что женщина с веснушками будет непременно хотеть от них избавиться, что кучерявая захочет прямые волосы, а девушка с прямыми волосами непременно хочет быть кучерявой, что кто-то ненавидит свои икры, даже если все остальные на свете будут считать, что икры вполне нормальные. И что для того, чтобы действительно полюбить своё тело женщине нужно только одно — любовь. Чтобы полюбить нужна любовь. Разве это не странно, думал он. Если бы кто-то спросил его, какие женщины ему нравятся, какого типажа, он бы никогда не смог ответить. Потому что такого типажа не было. И это он тоже считал странным. У всех его друзей эти типажи были. И они смеялись, не верили, когда он говорил, что у него его нет. Разве это так уж ненормально? Этот вопрос, как и десятки других, витали в его голове, без ответов. Когда-нибудь, наверное, ответ найдётся и на этот вопрос. Как это с ним часто бывало, одна мысль привела его к куче других, и понадобилось время, чтобы Сандер вспомнил, что вообще его к этим мыслям привело. Что стало отправной точкой. Ива. Ива сбежала из этих мест, как только ей стукнуло восемнадцать. Исчезла. Какое-то время Сандер думал, что она исполнила свою мечту, стала Джейн Гудолл, но потом кто-то из старших ребят сказал, что она работает в Амстердаме. И работа эта ну совсем никак не связана с ее мечтой. Грязные слухи, которые, Сандер был уверен, чушь на постном масле. У Робби спросить было невозможно, он и сейчас-то был мал, не то, что тогда, два года назад. Про Иву Робби говорил редко и неохотно. В его детском сознании она так и осталась злой сестрой, таскавшей его за уши. Разница в их возрасте была слишком большой, чтобы они сумели подружиться. Наверное, этой дружбы между ними так и не возникло. Ива иногда приезжала летом, гостила недельку и уезжала. И вот едет снова. Какой она стала? Как течёт ее жизнь? Сандеру очень хотелось расспросить ее об этом, поговорить с ней. Ведь разочарование того дня ещё было живо в его памяти. «Малыш». Он уже не был малышом. И он ее перерос. В прошлом году, когда она приезжала в родительский дом, они случайно столкнулись на улице. Она едва доставала ему до кончика носа, и смотрела на него с таким удивлением, как будто только сейчас поняла, что он вообще-то жил с ней по соседству целых пять лет. Она глядела на него «по-другому», и это ощущение, этот ее взгляд приятно пощекотали тогда его эго. Она даже не поздоровалась, но оглядывалась на него все с тем же удивлением. А он чувствовал себя важным и раздувшимся от этой важности, как мыльный пузырь. Но потом подумал, что это жуть как глупо. И так по-дурацки. Он спать не мог, думая о том, что может быть на какое-то мгновение, даже на самое крошечное, Ива заметила эту «важность». Ему было стыдно за себя. Теперь, если бы они столкнулись, он бы поздоровался, и точно бы с ней заговорил. Черт, ей уже двадцать, надо же… — Ты же сказал, что тебе нельзя тут быть. Робби тихо спустился по лестнице и сел за стол, чинно сложив руки перед собой. — Я хочу сначала с тобой завтракать. Плевать мне на эту Иву. Сандер хотел было прочитать ему мораль — «нельзя так говорить про сестру», но не стал. Молча наблюдая за тем, как Робби ёрзает на стуле, ставя перед ним тарелку с хлопьями. — Согрею тебе молоко. — Я уже не ем хлопья, — важно ответил Робби. — Да ну, — Сандер ухмыльнулся. — Да, теперь я, как мама. Пью только кофе по утрам. Сандер не выдержал, рассмеялся. — Кофе? — он растрепал Робби волосы на макушке. — В десять лет? Кто тебе такое позволяет? — Никто, — выпалил Робби. — Мне не нужно ничьё позволение. Я сам так решил. И столько злости было в этих его словах, столько какого-то уязвлённого самолюбия, что Сандеру снова захотелось рассмеяться. Но он сдержался, потому что Робби бы обиделся. — Поешь хлопья. — Не хочу. — Ради меня. Робби надулся ещё сильнее, и видно было, что у него внутри идёт борьба. Хотелось и крутость эту свою сохранить, и Сандеру угодить тоже. — Ладно, но это только сегодня. А так, я уже несколько дней на кофе. — Не сомневаюсь, — Сандер вылил в кастрюльку молоко и поставил на плиту. Робби нравилось тёплое. Но он ничего не сказал бы и на холодное. Если бы оно было от Сандера. Как же он оживился, стоило про Иву сказать. И делает вид, как будто ему все равно. А только Робби не дурак, он все видит и понимает, несмотря на то, что ему десять. Сандер встрескан в Иву уже давно. И это так бесило Робби, так ужасно бесило, что Иву эту хотелось расстрелять из рогатки. Самые ужасные дни его лета случались именно во время ее приезда. Она постоянно ссорилась с мамой, запиралась и о чем-то долго болтала с отцом. И Робби бесило ее отношение к нему. Она его ненавидела, хотя Робби понятия не имел, чем такое заслужил. Но самое ужасное — Сандеру она нравилась. Жуть как нравилась. В такие моменты, когда Робби замечал их переглядки, ему и Сандера хотелось расстрелять из рогатки. Их вместе, и чтобы они ещё извинились перед ним, прежде чем начнётся наказание. Сколько раз он убегал к себе в комнату и плакал, так горько плакал, не понимая, почему ему так плохо от этого всего, злясь на себя тоже. Потому что пусть ему было всего десять, но Робби отлично понимал, что Сандер не вещь, не игрушечный самосвал, который может принадлежать кому-то безраздельно. У Сандера есть ещё друзья и девчонки, и Сандеру целых пятнадцать. Но почему тогда было так невыносимо больно? Утром, проснувшись с опухшим от слез лицом, после их переглядок, Робби решительно говорил себе, что больше к Сандеру не пойдёт, что ему надоело быть назойливым сопляком, которого Сандер терпит только потому, что он очень добрый. Ему было так плохо в такие дни, что хотелось даже пойти и сказать ему, что он разрешает Сандеру разбить то обещание. Что ему больше не надо за Робби приглядывать и быть рядом. Но он ещё ни разу не осмелился. И вся его злость проходила, стоило Сандеру лениво улыбнуться в ответ на очередной его визит. Он снова проклинал свой возраст. Почему взрослые все такие надутые? Такие важные, даже те мальчишки и девчонки, которые старше Робби всего на год. Сам он никогда ни за что на свете не будет таким как они с теми, кто младше. Были, конечно, и исключения. Вон, у Руна была сестрёнка, ей было года четыре, наверное, и Руну это совсем не мешало таскать ее за собой повсюду. Она как родилась, стала для него центром жизни. Робби никогда не видел, чтобы брат и сестра так друг друга любили. Хоть у них тоже была большая разница в возрасте. Он им завидовал. И в такие минуты, ему казалось, что одиночество его беспредельно. Даже Сандер ничего с этим не мог поделать. Сандер все ещё, правда уже реже, таскал Робби на спине и не прогонял, когда тот пускался в свои россказни о школе, об одноклассниках, о том, что они с Йенсом выиграли школьный велопробег, о том, что у Робби новый конструктор, о том, что мама заболела. Сандер все слушал, разговаривал с ним. Но, конечно, в этих его разговорах Робби безошибочно ловил какой-то холод. Так, будто Сандер уже наперёд знает, что Робби спросит, что скажет, какое-то равнодушие, которое наступает, когда знаешь, какой конец будет у фильма или книги, но все равно почему-то читаешь и смотришь. Почему он все ещё не прогнал Робби, не дал ему понять, что он уже взрослый, как Якоб например? Потому что Сандер слишком добрый, а Робби, выходит, пользуется этой добротой, навязывает себя? Даже просто думать об этом было ужасно. А ещё ужасно было видеть, как Сандер искренне, без этой холодности улыбается своим девчонкам. Робби никак не мог выкинуть из своей головы тот вечер, когда он собирался было перелезть через изгородь и пойти к Сандеру. Но замер, когда заметил, что Сандер обжимается с кем-то на заднем дворе. Они так прижимались к друг другу, как будто вокруг них огонь горит, и больше им некуда деться. И смеялись, болтали о чем-то, чего Робби совсем не мог разобрать. А потом начали целоваться. И тогда Робби убежал. Ему было стыдно от того, что он такое увидел. И он снова плакал. Боже, каким он был плаксой. А самое ужасное, что мама заметила, как он несётся к себе в комнату, заметила, что он плачет. И сама до жути перепугалась. Когда мама бывала испуганной, случались жуткие вещи. Она сама становилась пугающей, и однажды Робби даже пришлось прятаться от неё под кровать. Но сегодня ничего с ней не произошло. Она гладила его, успокаивала его, спрашивала в чем дело. Если бы он знал…если бы только знал. И что делать, если Сандер исчезнет? Если однажды он сбежит как Ива? — Ты чего такой грустный? — Сандер присел рядом, подвинув к Робби тарелку с хлопьями. Вот опять. Может, Робби мерещится это все. Но чувствуется же, что он задает этот вопрос не потому что ему интересно. Как же… как плохо от всего этого. И как было хорошо раньше, когда Робби был слишком глупым, чтобы слышать все эти оттенки в его голосе. Это было унизительно. — Я не грустный. И знаешь что? Я передумал, не хочу есть совсем. А ты приходи если хочешь позже, Иву повидать. Сандер удивлённо смотрел на него. — Она про тебя спрашивала. — Да? Робби сжал кулаки под столом. Вот ведь, как же правильно он все угадал. Ему снова хотелось плакать, но так чтобы подальше от Сандера, подальше от своего дома. У реки, у старого домика, который они когда-то выстроили очень давно, который уже обветшал и вот-вот обвалился бы, в месте, где раньше было так весело. — Я пойду, — он выскочил из-за стола, и помчался прочь из дома. К реке, хотя дождь ещё накрапывал, и дорогу к реке, наверняка, развезло. Он долго бежал, чувствуя, как комки грязи облепляют его штаны сзади, чувствуя, как изморось бьет по лицу. Бежал, пока в груди не стало совсем тесно и больно. Больно было не только от быстрого бега, а ещё отчего-то, от чувства, названия которого он ещё не знал. Но ему хотелось от этого избавиться, стать прежним дурачком Робби, который бегал по берегу с луком, воображая себя индейцем, воображая, что у него есть друзья. К обеду, когда он вернулся домой, во дворе стояла чья-то машина. А в доме пахло черничным пирогом и шоколадным суфле. Кто-то весело болтал на кухне, звучала музыка. Он различил только голос мамы и подумал, что не стоит ему попадаться ей на глаза в таком виде. Мимо кухни нужно было идти тихо, ему почти удалось. Они все там сидели. Ива, Сандер и мама. Сандер лицом к коридору. И он заметил Робби. Но ни жестом, ни словом его не выдал. Робби же уже не бежал. Тогда почему сердце билось так сильно?