Оттенки холода

Это началось в тот год, когда Робби должно было исполниться четырнадцать. Когда Сандер уже год как уехал из родного города, когда успешно учился в Лондоне, когда его хвалили, закидывали предложениями, когда уже приглашали выставляться. Когда его способности называли не талантом, а даром, когда он купался во внимании и перспективах. Когда мир распахнул перед ним объятия, и затаенно ждал, пока Сандер решит эти объятия принять. Когда в перспективах на лето у Сандера уже не было привычного возвращения домой. И когда в Лондоне наступил июнь с почти по-зимнему холодными ночами и солнцем, которое выходило даже реже, чем Сандеру в тот год удавалось отдохнуть. Год, когда он бегал в Южный Кенсингтон, чтобы выпить лучший кофе во вселенной, год в который они с друзьями по ночам мотались в Сохо и торчали там до самого утра, а потом бежали на занятия. Сумасшедший год, но лучший в его жизни. Год, в который казалось, что нет ничего невозможного, год, который открыл ему глаза на прежнюю жизнь. Эта самая прошлая жизнь казалась ему теперь какой-то шуткой. Демо-версией настоящей полноценной жизни, которую он вел здесь. И там, в Лондоне он решил для себя, что больше не вернется в родной город.То есть, вернется, чтобы навестить маму, чтобы, может быть, даже перетащить ее сюда. Вот, где следовало быть, таким как они. И маме не пришлось бы больше разменивать по мелочам свой талант, учить малолеток, брать подработки, чтобы оплачивать его учебу и жизнь тут. Если бы она только приехала, то узнала бы, поняла бы, как не права была, спрятавшись от мира в их крошечном городишке. Она бы сама смогла увидеть, что не зря вкладывала в него деньги, что он сторицей возмещает ей все. Она бы гордилась. И сейчас гордится. Но Сандеру казалось, что там, где она сейчас, ей совершенно невозможно до конца понять, каким он стал. Что одни только размеры этого городка способны сузить ее сознание, и запереть в какие-то рамки. Тут никаких рамок не существовало. И ничего из того, чем Сандер здесь занимался, ему не было в тягость. Он мог рисовать всю ночь, потом мчаться на занятия, а после занятий еще весь вечер и ночь зависать где-нибудь в Саутуарке, болтать с китайской проституткой, убегать от ее сутенера, потому что «ты должен плятить за эта девочка». А потом возвращаться на занятия. Ночь, две без сна — запросто. Его даже злило, когда организм все же давал ему понять — у него есть определенные потребности, что спать все-таки надо. Но даже тогда, его сон составлял не более трех-четырех часов. Просыпался он всегда бодрым, и никогда не знал, что такое похмелье. Суперспособность, за которую его особенно ненавидели друзья. И вот, когда его жизнь, его крутая, насыщенная жизнь достигла своего апогея, когда ему казалось, что Лондон изменил его до неузнаваемости, с ним случилось что-то ужасное. Однажды утром в июне, в год, когда ему должно было исполниться девятнадцать, он проснулся и понял — все это, все, чего он добился тут, блестящие отзывы, любовь преподавателей, крутые друзья — все это пустота. Ничтожное и ненужное ему. Что его рука не сможет больше сделать и единого мазка. Что его теперь тошнит от одной мысли о том, чтобы писать. Что все ему врут, и на самом деле нет у него никакого дара, что он имитатор, у которого нет ни собственного стиля, ни своего «Я» в творчестве. И он испугался этих мыслей, бессилия, которое поселилось в каждой мышце его тела, и которое мешало ему нормально функционировать. Спать теперь хотелось постоянно. Дни сменяли друг друга, и однажды он очнулся в своей квартирке уже в самом конце июня, поняв, что целый месяц провел в таком состоянии. Что разрушил кучу чужих планов, что не исполнил свои, что, если бы не любовь преподавателей и его прошлые заслуги, он бы вылетел из университета. Он приподнялся в своей измятой, пропахшей потом и сигаретами, постели и рухнул обратно. Его телефон был разряжен уже два дня, в желудке пусто, в квартире стоял собачий холод, хоть на дворе и был конец июня. Он закутался в одеяло, уставился в потолок и подумал. «Почему я вообще до сих пор здесь?» В тот же день он зарядил телефон и заказал себе билет домой. А потом долго пялился на себя в зеркало. Того Сандера, который смотрел на него, ему видеть больше не хотелось. Пусть он сгинет и никогда не возвращается. Хоть бы он сгинул и никогда не возвращался. И почему-то в ужасной спешке, прямо перед выездом в аэропорт, ему вдруг пришло в голову, как от этого Сандера можно хоть ненадолго избавиться. Когда он выходил из дома, волосы были еще мокрые. Сушить их не было ни времени, ни желания. Ему срочно нужно было домой. И в этот день он был особенно благодарен человечеству за самолеты. За то, что от дома его отделяет всего час лета. Он думал и надеялся на то, что эта поездка исцелит его. И почувствовал себя почти счастливым, когда привычно перехватило дух при взлете. Как это неглупо, но, чтобы добраться до собственного дома, ему понадобилось больше времени, чем для перелета через море. В городе стояла удушающая жара. В такси не работал кондиционер, даже раскрытые окна не спасали. Но после лондонского холода это было самым настоящим наслаждением погрузиться в этот трепещущий на свету зной. Откуда-то взялись пробки, и пока они добрались до окраины, прошла целая вечность. Сандер никого не предупредил, что едет, и уже предвкушал, как удивится мама. Тем более, что еще недавно он говорил ей, что скорее всего выбраться у него не выйдет. Она, конечно, расстроилась, но смирилась. Когда Сандер ей это говорил, он чуть ли не ужас испытывал перед возвращением сюда. А сейчас ему было радостно и легко, и страшно, что это чувство слишком быстро пройдет. У него с собой не было почти никаких вещей. Все, что было при нем, уместилось в рюкзак, и он шел налегке, попросив таксиста высадить себя неподалеку. Хотелось пройтись пешком. И впитать всю силу этого места. Она была. Все же существовала, потому что именно здесь он впервые открыл в себе желание что-то создать, что-то такое, что оставило бы его в вечности. И сейчас ему вообще казалось, что желание это покинуло его в Лондоне именно потому что он решил, что сюда больше не стоит возвращаться, что все счеты с этим местом сведены и ничего тут его не держит. Это было наказание. Жара стояла просто одуряющая. Он чувствовал, как футболка прилипла к спине и ступая по асфальту, ощущал, каким мягким он стал, плавясь от этой жары. Улицы были пустынны. В такие знойные дни матери не выпускали детей из дома, даже если они клялись, что не снимут свои головные уборы. Уж Сандер знал. Сколько таких дней они с Робби провели у Сандера дома, распивая холодную колу, которую Робби вообще-то тоже запрещали пить, но Сандер ему позволял тихонько, пока никто не знает. Даже сейчас он помнил, как Робби смотрел на него в тот день, когда Сандер сказал, что уезжает. Как на предателя, но сказал, что счастлив за него, и что надеется, что Сандер всех там поразит. К тому времени, Робби уже был достаточно взрослый, чтобы не докучать ему своей компанией. Иногда он все же прибегал, но случалось это уже гораздо реже. Робби уже был другой. Серьезный и задумчивый. Но прощаться с Сандером не пришел в день, когда тот уезжал, а позже, когда самолет приземлился в Хитроу, написал Сандеру, что надеется, у него все хорошо, и он благополучно долетел. Какое-то время они даже переписывались, но потом Сандер перестал ему отвечать. Времени не было, да и не хотелось. Он был уверен, у Робби там все замечательно и без него. Привязанность рушилась, и это было хорошо. У Робби появились хорошие друзья, с которыми он проводил много времени, появились интересы. И это тоже было прекрасно. Ну что могло быть общего у него, такого взрослого, с тринадцатилеткой? В последний год перед своим отъездом, Сандер много писал, и ему казалось, что это его вечное желание — остаться наедине с собой — стало еще острее. Так что он вообще ничью компанию выносить не мог. В один из таких дней, когда Робби без стука ворвался к нему в комнату с какой-то очередной важной историей, Сандер просто накричал на него. Впервые в жизни повысил голос. И потом ему, конечно, было за это стыдно. Перед Робби он извинился, и Робби даже его простил. Но с тех пор стал заходить гораздо реже. Вина еще покрутилась, покрутилась вокруг Сандера, а потом упорхнула. Университет, переезд — все это полностью заполнило его мысли, и он не мог уже думать о том, что на кого-то там накричал. Он уже даже в разговорах с мамой не спрашивал, как там Робби. Но ее и спрашивать было не нужно, она сама с удовольствием рассказывала. Например, Сандер знал, что Робби сломал руку, упав с велика, что мама поражена тем, какой это хороший и вежливый мальчик. Она так говорила об этом, как будто знает Робби пару месяцев, как будто он только сейчас стал вежливым и хорошим. Рассказывала, что он здорово подрос, и что в семье у них опять какой-то скандал из-за Ивы. Что теперь-то уж она точно уехала и больше никогда не приедет. Мама сама слышала, как она прокричала это, быстро спускаясь с крыльца. И ругала маму Робби, говорила, что та сама во всем виновата. Сандер тогда даже не спросил, с чего она это взяла. Ему нужно было бежать. У него тут жизнь кипела, и ему не было дела до каких-то там провинциальных сплетен. Он так и добрел до дома, один единственный на улице, не встретив даже собаку. Все притаилось и пережидало жару, кроме цикад, которые громко трещали, возвещая на всю улицу, что это их час. Мамы, конечно, не было дома. В такой-то час. Но когда она, наконец, приехала, Сандер безошибочно узнал этот звук, шуршащего под колесами гравия. Услышал, как она хлопает дверями, потом с кем-то болтает, смеется. К тому времени он уже успел и душ принять, и поесть, и переодеться, и понять, что пол в гостиной и на кухне, наконец, перестелен. Столько лет, столько лет она планировала это сделать. И вот. Он слышал, как она благодарит кого-то, пытался разглядеть, но на улице было уже темно, в доме он намеренно выключил свет, а их уличный фонарь еще не горел. Снова хлопнули двери машины, потом дверь багажника, сигнализация, и вот мама уже шла к дому, стуча каблуками. Вот открылась входная дверь, а Сандер притаился на лестнице, чувствуя себя ужасно глупо, в последний момент, решив, что это дурацкая идея поджидать ее так. Но уже было поздно. Включился свет в коридоре, и Сандер вдруг заметил, что она не одна. Что в руках у нее пакеты с покупками. И, конечно, он безошибочно узнал Робби, который зашел сюда, чтобы помочь ей, потому что и у него в руках были пакеты. Мама подняла голову и вдруг заметила его, ахнула. Пакеты тут же оказались брошены на пол, и в последний момент перед тем, как сжать ее в объятиях, Сандер обратил внимание на высыпавшиеся из пакета яблоки и ошарашенного Робби, который все еще стоял у порога. — Боже, что ты сделал со своими волосами! — мама смеялась, ероша ему волосы, отдаляла его от себя, улыбалась, а потом снова прижимала к себе. — Ты так изменился! Робби? — она повернулась к нему. — Ты чего стоишь там как неродной! Это же Сандер! Боже! — и она снова прижимала его к себе, бессильная против своей любви и счастья от того, что он все-таки приехал. Робби осторожно положил пакеты у порога, но вид у него все еще был такой, будто он покойника увидел. — Иди сюда, — мама снова позвала его, и Сандер вдруг с удивлением понял, что они с Робби теперь почти одного роста. Что еще немного, и он догонит, что тот Робби, которого он оставил в этом городе год назад был коротышкой, который в пупок ему дышал, а этот…этот совсем другой. Это же всего лишь год, крошечный отрезок времени, который для Сандера пролетел как одно мгновение. Как всего год мог так изменить Робби, которого он когда-то катал на спине? Это было что-то невероятное. Сандер даже не пытался скрыть своего удивления, и кажется, Робби это смутило еще сильнее. Он стоял как вкопанный, открывая и закрывая рот, все силясь что-то сказать или сделать. Но ничего не выходило. И тогда мама сама пришла ему на помощь, просто подошла и схватив его за руку, подвела к Сандеру. — Глянь! Это мой главный помощник. Каждый раз, как я приезжаю с работы, он выбегает из дома и помогает мне тащить сумки. — Перестаньте, — наконец подал голос Робби и украдкой взглянул на Сандера. — Боже, — мама тяжело и радостно вздохнула, — Я так счастлива! Но почему ты не предупредил меня, что приедешь? Я бы что-нибудь приготовила. Ты ел? Я сейчас же что-нибудь нам сооружу! — она прямо вся светилась. — Робби, ты тоже оставайся, слышишь? Не дождавшись его ответа, она снова потянулась к Сандеру, снова обняла его, и Сандер, приподняв ее в объятиях, рассмеялся.Теперь ему было ужасно стыдно за свои недавние мысли. Стыдно, что не хотел приезжать, стыдно от того, что не отвечал Робби, стыдно, что разбрасывался людьми, которые его любили. И теперь он уже точно уверился — то, что происходило с ним в июне, было знаком. Знаком, который возвещал, что он ведет себя неправильно. Как хорошо, что он догадался, что разгадал этот знак, что все-таки вернулся. Мама бросила их двоих в неловком молчании и умчалась на кухню. Робби хоть и вымахал, но был худющий. Не слабак, это явно. Жилистый и загорелый, как бегуны-марафонцы. Со своими горящими карими глазами, веснушчатый, с растрепанными волосами и сережкой в ухе. — Что это с тобой, малец, — наконец заговорил с ним Сандер. — Это же я! — он потянул его к себе и обнял, впрочем, чувствуя, что Робби как стоял истуканом, так и стоит, что руки у него плетьми висят вдоль туловища, и что весь он напряжен, как струна. Этот «малец» доходил ему почти до подбородка, и Сандер все никак не мог с этим смириться. — Как ты вырос, надо же. Робби отстранился от него сам, сунул руку в карман и сказал. — Я думал, ты больше не приедешь. В прошлом году его звонкий веселый голос начал ломаться, а сейчас этот процесс, похоже, завершился. Голос у Робби был уже другой, но в нем все еще отчетливо проглядывал тот мальчишка, весело рассказывающий всякие небылицы. Сандера все эти изменения поразили гораздо больше, чем он ожидал. Когда Сандер оставлял его тут, Робби все еще был ребенок, хоть и более серьезный, но все равно…а этот парень… Нет, конечно же, он все еще был ребенком, но каким-то другим. Даже его взгляд изменился. От немого неприкрытого восхищения, с которым он всегда смотрел на Сандера, до какого-то почти сурового и отчужденного. Сандер его понимал. Наверное, злится. Имеет полное право. — Почему ты так думал? — спросил он. А ведь Робби угадал его намерения. — Не знаю, — пожал плечами Робби. Сандер думал, он продолжит, скажет все-таки, почему так решил. Но он не сказал. — Тебе идет, кстати, — Робби кивнул на волосы Сандера, белые словно мел. И в этой фразе, а потом и во взгляде, которым Робби сопроводил эту фразу, Сандер, наконец, заметил прежнего Робби. Это его почему-то успокоило и придало уверенности. — Тебе тоже идет, — сказал он, улыбнувшись. — Что? — Все это, — Сандер обвел его взглядом, посмеялся. — Взросление. Может, ему и показалось, но во взгляде Робби вдруг сверкнула злость и нетерпение. Что с ним такое, подумал Сандер. Просто растет, ответил он тут же себе сам. Период. Мама шумела на кухне, напевала какую-то песню. Как ей хорошо, подумал Сандер. Она не испытывает эту неловкость. А он почему испытывает? Это же всего лишь Робби. Малыш Робби. — А ты надолго? — спросил Робби. — Ты мне как будто не рад, — усмехнулся Сандер. Он думал, что Робби кинется отрицать, скажет, что очень даже рад, что скучал. Прежний Робби так бы и сказал. — Просто интересно. Сандер внимательно взглянул на него. — Слушай… Я понимаю, что повел себя, как козел. Я мог бы отвечать тебе, и… — Неееет, — теперь уже рассмеялся Робби. — Нет, нет! — повторил улыбаясь. — Это все фигня. Даже не думай. Я все понимаю, ты уже взрослый, у тебя куча дел, что тебе до какого-то малявки. Я на тебя не обижаюсь, не думай, что обижаюсь, пожалуйста. — Ну, вообще-то…-, Сандер хотел было продолжить свои оправдания, но потом подумал, что это глупо. Разозлился. И вовсе не обязан был он ему писать. Но почему-то, когда эту же мысль озвучил Робби, Сандеру стало не по себе. — Думаю, остаться на все лето. — Отлично, — Робби улыбнулся. Но это была не та улыбка, которую Сандеру хотелось увидеть. И вообще странно, что он вдруг, по какой-то неведомой причине стал разбираться в том, какого оттенка улыбка Робби ему нужна. Странно, что он хотел заполучить от него улыбку. Что на самом деле, он ждал от Робби радости. Хотя, это и звучало как эгоизм чистой воды. Он не имел права на какие-то вообще ожидания. — С возвращением.